Книга Грим, страница 169 – Анастасия Худякова

Стиг Баглер знал все. Он лишь не мог доказать. Теодора знала все. Но она доказывать не стремилась. С того дня, как Баглер позволил ей увидеть этот чудовищный, отлаженный механизм страшной мести, она прошла через ад, как если бы он существовал на самом деле и находился бы на земле. Точнее, в самой душе. Теодоре казалось, что она не выберется из пламенеющих лабиринтов и они поглотят ее без остатка. Но в конце пути, там, где у многих сводящая с ума пустота, на пьедестале ее ждало недавно обретенное божество, которое она избрала сама и в любви которому поклялась собственной жизнью. И она выбрала его снова, пусть это и означало, что тот ад, разверзшийся внутри, теперь ее не покинет, как не покинет тело пугающий ожог, запечатлевшийся уродливым вечным шрамом.

Сделав выбор, она должна была попытаться спасти своего бога и, как следствие, саму себя. Она отправилась к Одину просить за прикованного к скале Локи, ненавидимого и покинутого всеми. Она готова была обойти каждого из высших Асов, хотя это было бы уже простым испытанием после обмана Всеотца. Прекрасная верная Сигунн должна была принять на себя личину богини обмана. Это было противоестественно ее натуре, но не ее любви.

Солнце только поднялось над водой. Из-за плотного тумана, уплывающего куда-то далеко за горизонт, оно казалось очень тусклым, как будто кто-то прожег дыру сигаретой. Оно походило на желтую луну. Ночь и день поменялись местами.

Она бежала, не позаботившись о том, чтобы одеться или обуться. Ей просто нужно было сбежать. К счастью, дверь была заперта на одну лишь защелку и легко поддалась. Остывшая земля жгла ей ступни влажным холодом. Она добежала до самого берега и только здесь остановилась и задрожала, как в лихорадке. Тусклое солнце осветило полуобнаженную фигуру в тумане. Из-за его бледности ее волосы казались пепельно-белыми, как и кожа. Вся она как будто сделалась бесцветной, подобно окутавшей ее плотным облаком дымке.

Теодора обхватила себя руками, хотя трясло ее не от холода. Она взглянула на солнце, набирающее в объеме, но не в яркости. Оно выглядело таким уставшим, таким несчастным. Оно совсем не грело. Теодора зарыдала. Желтый круг и клубы тумана слились в сплошное желто-серое полотно. Оно липло к обнаженной коже, замораживая ее своим безжалостным дыханием, каким обладает только поздняя зима, которая знает, что проиграла, и с каждым днем, пока еще окончательно не побеждена весной, становится все более жестокой.

Сама зима стояла сейчас на берегу, и плач ее способен был разжалобить самое черствое сердце. Она проиграла, положив на кон все, что имела, все, что обрела. Осталось лишь ее дрожащее, наполовину обнаженное тело, которое выглядело совсем крошечным и хрупким. Солнечная тень.

Она плакала навзрыд, задыхаясь, глотая утренний воздух, но его все равно было мало. Холодные слезы капали на грудь, на скрещенные руки и только усиливали дрожь. Стоя босыми ногами на серой гальке, со струящимися по спине волосами, она была похожа на статую, от красоты и горя которой щемило сердце. Дева Мария Сиракузская роняла свои слезы, бесследно исчезающие в камнях, и от этого зрелища затрепетал даже плотный, глухой туман. Он начал отступать, как будто не мог вынести такой боли и отчаяния.

Теодора потеряла все. Теперь ей казалось, у нее ничего никогда и не было. Она не смела теперь даже думать про Баглера. Даже если бы произошло невероятное, и он решил бы ее простить, она не смела простить сама себя. У нее еще оставалась хрупкая надежда на то, что тот, ради кого она пошла на это, поймет и примет ее, иначе не было смысла и в ее жертве. А жертва была ужасающего масштаба. Жертвой была вся ее правда и вся ее жизнь.