Книга Грим, страница 155 – Анастасия Худякова

Зеленые глаза неоднозначно сверкнули. Ульф играл пальцами, полуразвалившись в кресле. Эта поза удивительным образом не портила его облика и не отталкивала, казалась естественной.

– Что? Сказать тебе, что я чувствую себя омерзительным лицемером? Тем, кого сам всегда ненавидел больше других? Что я не понимаю, в какой момент вообще стал таким? Что я ненавижу себя за то, что причиняю ей боль, но и не могу исправить это, ведь тогда настанет конец? Что еще мне сказать? Что влюбился в женщину, которая боготворит меня, но, вопреки ожиданиям, вовсе не слепа, подобно всем влюбленным без памяти? Нет. Она прозрела! Это произошло именно рядом со мной. Она видит все и почти догадалась. Нет, я не знаю, как это можно исправить, ведь что бы я ни сделал, все причинит ей боль, и именно тогда, когда она стала той, кем всегда хотела стать. Мне продолжать, сукин ты сын? – Роман не заметил, как вскочил из-за стола и теперь стоял, склонившись над Ульфом точно коршун, расставив руки и упершись ими в столешницу, заваленную бумагами.

– Да, пожалуйста.

Ульф не изменил позы. Только брови слегка нахмурились, но это было едва заметно.

– И ты смеешься надо мной! Ну конечно, ты смеешься. С самого начала все это было для тебя представлением. Такого в Национальной опере не поставят! Ты должен был забрать меня сразу, как всех остальных, как последнюю тварь. Но тебе стало скучно! Ты решил поиграть и в человека, и в художника. И у тебя получилось! Посмотри, во что ты все превратил! Клянусь, ты сейчас хохочешь про себя дьявольским смехом, ведь теперь тебе еще веселее! Но я не хуже других мерзавцев, к которым ты являешься, так почему именно на мне ты решил отыграться?

Роман больше не прятался за столом. Внешнее спокойствие Ульфа вывело его из равновесия куда сильнее, чем если бы тот поддержал его агонию и принялся бесноваться в ответ. Роману показалось, будто он кричит в бездну и слова его тают в черном ничто, как только срываются с губ. Он подлетел к креслу и схватился за изголовье прямо возле уха Ульфа, выглядывающего из-под копны черных волос. Ему нестерпимо хотелось сжать пальцы прямо на его горле. В руке стрельнуло болью от напряжения. Она была белее непринужденно расстегнутого воротничка.

Роман часто дышал, и это дыхание обжигало ему ноздри. Рубашка натянулась на груди, ходящей ходуном. Он побелел, потом начал краснеть, челюсть сжалась так сильно, что выдалась резкими острыми углами. Чудовищное напряжение и злость болью сковали позвоночник. И в это время глаза Ульфа напротив него оставались все такими же: широко открытыми, спокойными от обладания знанием, которым не владел больше никто. Глаза цвета северного мха в свете августовского заката, который, будь он человеком, обуславливался бы геномом EYCL1 хромосомы 19, смотрели слишком смело, слишком искренне, слишком любопытно, слишком честно, слишком воодушевленно. Не будь у него души вовсе, Роману было бы во сто крат проще. Не будь в них осмысленного понимания, полного и безоговорочного, он мог бы продолжать кричать, пока боль не покинула бы его, мог бы использовать силу, мог бы поступить так, как поступал раньше.

Но эти зеленые глаза смотрели иначе. И вся его ярость на самого себя, глубочайшее разочарование самим собой так и не нашли выхода. Все это полилось обратно через нос, через горло, заставив замолчать.