Книга Грим, страница 143 – Анастасия Худякова

Ульф отступил. Роман резко втянул носом воздух, почувствовав не облегчение, но внезапную пустоту. Он оглянулся. В зале не было никого, кроме них. Не было ни души и в залах по соседству.

– А теперь идем!

Ульф не оборачивался, совсем как тогда, в крепости на холме, уверенный, что Роман неотступно следует за ним, шаг в шаг. Они преодолели большую часть петляющих, прохладных коридоров и остановились в зале, где на выбеленных стенах висели полотна с громкими названиями, а надпись при входе увеличенными округлыми буквами тыкала в грудь, заявляя, что тут представлена коллекция современного искусства.

Яркости, броскости, странности и своеобразию представленных экспонатов здесь не было предела. И если некоторые картины могли бы выигрышно смотреться в каком-то столь же неординарном интерьере не менее эксцентричного обладателя, то скульптуры в центре зала откровенно приводили в замешательство. Роман не сразу смог рассмотреть их – в зале современного искусства ступить было некуда: люди молодые, люди взрослые и откровенно пожилые, подростки и пары, мамы с детьми, папы с детьми, мамы и папы без детей, норвежцы, французы, итальянцы, американцы, русские, японцы и корейцы – помещение представляло собой такое полотно разноликости, что пестрящий мельчайшим узором восточный ковер показался бы посредственностью. Дети и подростки вместе с бабушками и дедушками столпились у центровой скульптуры. Это была серо-красная керамическая фигура, по форме больше всего напоминающая только что извлеченный кишечник. Ее глянцевый блеск лишь добавлял сходства, как и дугообразные трубы – главные составляющие скульптуры. Они наслаивались одна на другую и как будто все лезли, пытаясь задушить друг друга, подобно тому, как выходят из отверстий мясорубки ленты перемолотого мяса. Роман подумал, что смотреть на это по меньшей мере неприятно, но вниманием его завладели радостные, возбужденные лица вокруг и руки, все как одна держащие на весу телефон с включенной камерой. Руки эти тоже наслаивались одна на другую и становились похожи на красно-серые трубы скульптуры, на ленты мяса, смешивающиеся и уже неотличимые.

– Я вижу, – сказал Роман, когда Ульф приблизился к нему, раздвигая толпу острыми локтями.

Среди неприятно стойких, слишком сладких, слишком кислых, слишком горьких духов от него спасительно веяло свежестью, хвоей и слегка горьковатым туманом, больше похожим на дым летнего костра, снопами искр взмывающего к звездам. Он смотрел то на картины, то на людей, заложив руки в карманы и нахмурив темные брови. Последние удостоились чуть более пристального внимания. На скульптуры он не глядел вовсе и, казалось, в мире не было двух вещей более чуждых друг другу, чем фигура этого человека, облаченного в черное и белое с ликом скандинавского бога, и скульптуры из глины и камня в центре зала – монумента отвратительной непонятности и иррациональной мешанины, которые теперь принято называть загадкой современного искусства.

– Пойдем отсюда поскорее, – позвал Ульф, и слова его походили на плевок, на стон разочарования, на отчаянный шепот поверженного в несправедливом бою Одина – великого и вечного, но низведенного до ненужной посредственности таким всемогущим инструментом, как людская глупость.

Они петляли по коридорам, пока не вышли к полотну Ханса Даля: в предвечернем мягком свете все казалось окутанным дымкой, смешанной с золотой пылью. Дымка спускается с гор, заботливо обступающих фьорд, и молодая девушка, босая, светловолосая, с граблями, закинутыми на плечо, ступает по теплой, пахнущей закатом и юностью траве, а в чистом небе цвета нагретого солнцем розового кварца парят птицы. И точно две уставшие перелетные птицы – белая и черная, Роман и Ульф опустились на скамью напротив картины.