Книга Грим, страница 139 – Анастасия Худякова

– Как всегда.

– Он влюблен в тебя.

– Да. Я знаю.

– Вот почему я хочу, чтобы патрульные остались. Он бы не сделал всего этого безосновательно.

– Думаю, это будет мое последнее дело.

– О чем ты?

– Я уже давно не люблю эту работу. По правде говоря, теперь мне кажется, что я никогда ее не любила. А выбрала ее лишь потому, что считала, будто мне необходимо покаяние. Необходимо оправдать себя за то, что я сделала.

Роман внимательно слушал, стоя на коленях. Его глаза сердито полыхнули, вызвав у Теодоры слабую благодарную улыбку.

– И еще мне казалось, что так я смогу понять себя и их и узнать, как мне…

– Я понимаю. – Он раскрыл ее ладони и в каждую, туда, где когда-то были только слезы, вложил поцелуй. – И чем планируешь заниматься потом?

Теодора подалась вперед, нашла его губы, а потом в них же прошептала, будто вверяла драгоценную тайну:

– Я хочу изучать искусство.

Брови Романа подпрыгнули, лицо посветлело.

– Вообще-то я уже начала, но пока еще полнейший дилетант.

– Правда? И что же ты успела узнать?

– Пока немного. Не могу понять, что тебя терзает. – Она гладила его волосы и наблюдала за тем, как меняется выражение глаз, глубинное и почти неуловимое, но это и подтвердило ее сомнения.

– Разве мы не перешли от психотерапии к искусству?

– Именно так.

Теодора стянула с него свитер, потом рубашку. Она каждый раз вздыхала, глядя на его тело, будто бы вышедшее из-под руки Микеланджело, и Романа это приводило в трепет. Подобный вздох, но куда громче и протяжнее, слетел с его собственных губ, когда она принялась целовать его плечи и грудь, а светлые волосы шелком заскользили по коже, подобно легчайшему инструменту скульптора, доводящего свое творение до немыслимого прежде совершенства.

В это время года туристов было совсем немного. По выходным, когда местные жители сидели по домам, город пустел. Снег как будто приглушил шум, сгладил резкие черты, подменил суровое мягким, уродливое – привлекательным, нелюбимое – желанным. Именно это испытывал Роман, шагая рядом с Теодорой по заснеженному тротуару, который ненасытно поглощал следы. В какой-то момент у него возникло чувство, будто этот счастливый день он у кого-то украл, жадно прибрал к рукам чужую жизнь, которой на самом деле не заслуживает. Роман отбросил такие мысли и взглянул на Теодору. Она шла, спрятав руку в его карман, и волосы, выбивающиеся из-под светлого берета, обрамляли мягкое, задумчивое лицо и как будто тоже побелели от холода.

Они позавтракали в крошечной уютной кофейне, пропахшей корицей и красками, потому что одна экспозиция местного художника здесь неизменно сменяла другую. Теодора пила кофе, и ее глаза сияли поверх белого фарфора, оставаясь темными по краям радужной оболочки, но стекая золотом в центр бездонного зрачка, и происходило это лишь когда она смотрела в другой конец стола. Она смотрела на чуть волнистые волосы цвета жженой карамели, на то, как свет из окна очерчивает скулы и, попав в ямку, появившуюся из-за улыбки, не спешит оттуда уходить.

Они долго гуляли, не следуя конкретному маршруту и сворачивая туда, куда шли пешеходы, а еще чаще – в противоположную сторону. Влюбленные много смеялись, и от холодного воздуха скоро заболело горло. Теодора ощущала легкость, которой не знала прежде. Ей вдруг показалось, что этот день ей не принадлежит. Теодора подумала, что вполне заслужила это, и когда он пройдет, будет в мельчайших подробностях помнить каждую деталь, по праву ей принадлежащую.