Книга Любовь на Полынной улице, страница 36 – Анна Дарвага, Мария Сакрытина, Анастасия Худякова, и др.

Лев Покровский вернулся в Неаполь два года спустя. К этому моменту он прослыл капитаном самого популярного круизного лайнера Дальнего Востока России. Он стал шире в плечах и отпустил волосы, но голубые глаза все так же оставались по-мальчишески смешливыми, лукавыми и страстными, безошибочно определявшими направление, в котором можно было с легкостью отыскать очередную авантюру, не обременяющую последствиями. Он, как и прежде, не задерживался на одном месте и скрывался задолго до появления противной вредной скуки, водя ее за нос и прячась то в портах, то в капитанской каюте, то в постели иностранной красотки. Обычно в этих местах скука никогда не могла его обнаружить.

Неаполитанцы, как никакой другой народ, обожают праздники. Квинтэссенция их вольной яркой жизни сосредоточена именно в простонародных гуляниях с кострами до самых звезд, музыкой, танцами, едой и винами, фонариками и флажками и, конечно, фейерверками. Все самое цветное, самое шумное, самое ароматное, самое пьяное, самое веселое и самое огненное, что есть в Неаполе, собирается на одной площади, чтобы слиться в пульсирующее сердце праздника.

Стоя в толпе гуляющих, Покровский закатал рукава легкой рубашки до локтей. Ночь была душной. Он наблюдал за спортивными соревнованиями двух борцов-любителей. Толпа оглушительно ревела, поддерживая своего фаворита. На другой стороне площади полностью игнорировали спорт и уже начинали кружиться в танцах. Седой мужичок невозмутимо сновал между людьми с лотком печенной на костре кукурузы. Откуда-то выбежали куры. Слышался звон посуды и хлопки откупориваемых бутылок. Наблюдая за праздником, Покровский вдруг подумал, что электрические лампы и фонарики — то немногое, что портит атмосферу, и, если бы их заменяли факелы, рассыпая горячие искры и неукротимо потрескивая, можно было бы вовсе позабыть мир.

Толпа густела, как темный сахарный сироп. Музыка стала громче, и в конце концов пляски и снующие туда-сюда певцы вытеснили все остальные развлечения с центра небольшой площади. Дети, женщины и мужчины обступили кого-то, громко восклицая. Покровский с любопытством глянул в ту сторону, где живое кольцо из рук и ног окружило небольшую фигуру. Он различил некоторые фразы.

— Jamme bell’, jà![19]— весело вскрикивали в толпе. Особенно настойчивы, веселы и полны задора были мужские голоса. — Si’ ‘nu babbà![20]

— Pur’a luna fà a gelosa[21], — не удержался парень, стоящий рядом с Покровским. Очевидно, он хорошо знал, что означает все это волнение, и был полностью поглощен происходящим в толпе. На вид ему было лет шестнадцать, копна черных волос падала на лоб и лезла в глаза, но даже это не могло скрыть блеска очарованных, влюбленных глаз.

Покровский, которому отчасти передалась всеобщая лихорадка, с интересом проследил за взглядом парня. В этот миг толпа расступилась и вытеснила в самый центр, прямо навстречу Покровскому, молодую цыганку. Мечтательная улыбка упорхнула с его выразительного лица. Он разглядывал девушку, в которойне узнал ту, что встречал уже дважды, и отметил лишь, что она недурна собой. Подняв взгляд, девушка заметила Покровского. Она застыла. Ее кожа в свете фонарей и звезд играла цветами песков Каракумской пустыни, глаза же были чернее ночи и глубже бесконечности. Вдруг она начала петь.