Книга Любовь на Полынной улице, страница 131 – Анна Дарвага, Мария Сакрытина, Анастасия Худякова, и др.

Как невзрачный бутон однажды распускается навстречу солнцу, так и она распустится прекрасным цветком. В мыслях простившись с матерью и отцом, она позволила родиться Кагуе.

Никогда бы Момоко не подумала, что станет желанной гостьей в столь изысканном и богатом месте, как летняя резиденция семьи Ямада, чьи предки воевали за императора многие поколения. Все здесь дышало красотой, и даже неловко было ступать по идеально разровненному песку перед главным домом. Его широкая веранда скрывалась под сенью выступающей крыши с разлетающимися, как крылья огромной птицы, карнизами. Причудливо изогнутые сосны отбрасывали ажурные тени на песок и прятали за собой крытые галереи, соединяющие множество зданий поменьше. Момоко представила, как, должно быть, приятно прогуливаться по нимв дождливую погоду или пить чай на веранде. Конечно же, вместе с Акихиро.

Она так и не вымолвила ни слова, пока служанки мыли и одевали ее в новую одежду из яркой ткани с узорами в виде диковинных птиц. Момоко хотелось заговорить с девушками, но она так и не решилась. И лишь когда ее усадили возле круглого зеркала из отполированной бронзы, она издала удивленный возглас и прижала ладонь ко рту. Из отражения на нее смотрела совсем другая девушка — красивая, нежная, благородная, с кожей такой белой, словно снег на вершине Фудзи, и шелковистыми волосами, черными, как воронье крыло. Лишь усмирив биение сердца, Момоко поняла, что это — она сама.

— Оставьте меня, — попросила Момоко, впервые заговорив. Служанки покорно повиновались.

Едва за ними с шорохом закрылась створка сёдзи[68], Момоко приникла к зеркалу, разглядывая себя со всех сторон. Прежде у нее были лишь крошечное зеркальце, в котором она могла увидеть разве что свой нос, да отражение в пруду, слишком зыбкое, чтобы как следует себя рассмотреть, но было очевидно — теперь у нее другое лицо.

— Старик не обманул, — прошептала она, гладя себя по волосам. — Мое желание сбылось…

От восторга она едва не засмеялась в голос, но вовремя опомнилась.

— Кагуя, — повторила она перед зеркалом имя, данное ей Акихиро. — Принцесса Кагуя.

И улыбнулась.

Акихиро был лучшим мужчиной, какого только могли создать боги. Момоко просыпалась и засыпала с этой мыслью, желая лишь, чтобы первые солнечные лучи, просачивающиеся сквозь ветки деревьев в саду, каждое утро золотили его кожу, когда вместе со своим слугой он отрабатывал удары и меч был продолжением его рук, а лицо с капельками пота казалось совершенным до слез. И Момоко плакала, все еще не понимая, что он теперь был рядом.

Она бродила по комнатам в сопровождении молчаливых служанок, примеряла наряды, что заказал пошить для нее Акихиро. Пальчики, не знавшие прежде такого удовольствия, как струящийся шелк и набивная парча, изучали замысловатую вышивку: пестрых бабочек, пышные бутоны хризантем и тяжелые соцветия глициний. Все это было ново для дочери небогатого ремесленника, чья семья не бедствовала, но и не могла позволить покупать всем дочерям новые кимоно взамен старых. Но не только это кружило голову Момоко. Никто в поместье ни разу не задался вопросом,кто она и откуда, даже настоящее имя ее больше не пытались узнать. Для всех она так и осталась Кагуей, как небесная принцесса, найденная сборщиком бамбука…

Однажды она сидела в беседке и любовалась цветением пионов и солнечными бликами, играющими на поверхности декоративного пруда, как на крутом мостике через него появилась высокая фигура. И до того она была залита светом, что Момоко на миг прикрыла лицо рукавом, а когда опустила его, перед ней стоял Акихиро. Должно быть, он только вернулся — на широких плечах сидела парадная накидка-хаори. Улыбнувшись девушке, Акихиро сказал: