Книга Город, который нас не помнит, страница 103 – Люсия Веденская, Катя Рут

Утро наполнилось напряжением и звуками боли, которые эхом отражались от стен. Анжела лежала на кровати, ее тело почти скручивалось от каждой схватки. Слабое освещение тускло мерцало. Данте стоял рядом, его взгляд был полон беспокойства, но он знал, что не может показать своей тревоги, потому что она нуждалась в нем. Он сжимал ее руку, пытаясь передать ей хоть немного силы, но ничто не могло облегчить ее мучения.

Дом пах железом и сыростью, старая кирпичная кладка тянула влагу, как тряпка. Анжела стонала сквозь зубы, впившись пальцами в деревянные спинки кровати. Пот струился по вискам. Простыня под ней уже давно была мокрая, и не только от пота — кровь сочилась на ткань почти беспрерывным потоком.

Роды шли медленно, боль не отступала, и в какой-то момент Анжела почувствовала, что больше не может держаться. Она кричала, стиснув зубы, но не могла дышать, не могла расслабиться, ее тело отчаянно боролось за жизнь. И он видел это — борьбу, которая превращала ее в другую женщину, не ту, что была рядом с ним, а ту, кто сражался с самой смертью за новую жизнь.

— Ты должна держаться, — шептал Данте ей, но его слова казались такими пустыми на фоне всей этой боли.

Повитуха, седеющая сицилийка с морщинами, как корни оливы, оглянулась на мужчину:

— Он лежит не так. Поперек. Или ножками. Трудные роды. Очень трудные.

Схватки слились в сплошной огонь, пронизывающий живот, бедра, поясницу. Анжела бредила, шептала на смеси английского и итальянского: молитвы, имена дочерей, слова проклятий и прощения. От боли зубы стиснулись до скрежета, губы потрескались, кровь выступила на них, как и на ее бедрах, уже давно залитых красным.

— Он не разворачивается… — тихо сказала повитуха,поглядывая на Данте. — Это будет не быстро. Надо набраться терпения.

Терпение — последнее, чего ему хотелось. Он все время молился про себя. Не богу — он давно с ним не разговаривал. Анжеле. Чтобы выдержала. Чтобы не ушла.

Она задыхалась от боли. Схватки шли почти без перерыва, живот каменел, но ребенок не спешил. Повитуха приникла к животу ухом, приложила ладони, что-то приговаривала.

— Он идет ножками, — тихо сказала она. — Надо будет тужиться, как никогда.

Анжела знала, что значит это «надо будет». Она видела, как умирали женщины в родах — в Сицилии, на борту корабля, в Нью-Йорке. Она вцепилась в край матраса, как в спасение, и зашептала что-то по-итальянски, что-то про детей, про Лоретту и Вивиан, про Данте.

— Если я не выживу… — выдохнула она. — Не давай им забыть меня.

— Ты выживешь. — Данте шагнул ближе. — Я этого не позволю. Не смей.

Повитуха сунула ей в рот свернутое полотенце — чтобы не прикусила язык. Указала:

— Тужься!

Она тужилась. Глаза словно оказались в полной темноте — она больше не видела ничего вокруг. Только слышала, как кто-то зовет ее по имени, как плачет одна из девочек в соседней комнате, как глухо стонет пол под ногами двух повитух.

Время растворилось в крике и крови.

— Ребенок застрял. Если не сейчас — мы потеряем обоих, — коротко бросила повитуха. Помощница принесла таз с горячей водой, ножницы, склянки с камфорой.

Руки женщины были по локоть в крови. Анжела почти не чувствовала ничего, кроме пустоты — как будто тело уже рассыпалось, оставив одно только усилие: тужиться. Дышать. Умереть — не сейчас.