Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 36 – Люсия Веденская

Он наклонился. Губы скользнули по ее коже у самого основания горла. Не поцелуй — прикосновение. Едва заметное, как дыхание. Но достаточно, чтобы Аделин затаила его вместе со своим.

От его близости у нее по спине пробежала дрожь. Он ничего не сказал, не сделал следующего шага, только держал ее — будто давая время почувствовать. Или проверить, насколько далеко она готова зайти сама.

Аделин не отстранилась. Она не двинулась вовсе. Замерла — не от страха, но от осознания: он мог бы взять, но не взял. Мог бы сломать — но дал ей выбрать. Его уверенность не подавляла, она влекла. А влекомая, она ощущала в себе не меньше власти, чем в нем. В ее тишине было согласие, в ее неподвижности — ожидание. И возможность.

Его руки больше не были осторожными.

Пальцы, сжимавшие ее талию, теперь вцепились крепче, почти болезненно. Он притянул ее ближе, будто хотел стереть границы между телами, между решениями, между «можно» и «будешь». Губы снова коснулись ее шеи, но теперь не мягко — с нажимом, с угрозой. Не оставляя следа, но обещая, что он может. И что все зависит только от его воли.

Он не говорил ни слова, но в каждом его движении чувствовалось, как исчезает пространство для сомнений. Как исчезает мягкость, уступая чему-то древнему, властному и опасному. Его рука скользнула по ее спине, почти сбивая дыхание, вторая — легла на затылок, удерживая, подчиняя.

Аделин стояла, позволяла. Не потому, что не могла иначе — потому, что выбирала не иначе. Она ощущала, как он становится другим. Или, может, просто перестает притворяться. И в этой грубости, в его нарастающей настойчивости, было странное утешение: он больше не скрывал, что хочет ее.

Он развернул ее, разомкнул свои пальцы на ее теле и подтолкнул вперед — без злобы, но без возможности возразить. Все происходило быстро, решительно. Словно он боялся остановиться — и передумать.

Он заставил ее опереться о край кровати — безслов, только движением. Твердо, с безошибочной точностью человека, который привык приказывать, не объясняя.

Аделин едва успела подставить руки, когда он уже оказался позади, слишком близко, чтобы не чувствовать. Его дыхание касалось ее спины, горячее, тяжелое. Пальцы скользнули по коже, теперь без колебаний, требовательно. Он провел ими по линии позвоночника, как будто перечитывал ее тело — не в первый раз, но будто с каждым разом все глубже, все больше проникая внутрь.

Когда он вошел в нее, это был не вопрос. Это был акт власти, жест, в котором не оставалось ни нежности, ни жестокости — только неизбежность. Он двигался в ней резко, глубоко, так, как будто иного способа выразить желание у него не было. Как будто в этом — его язык, его договор, его единственный способ существовать рядом с ней.

Аделин не отстранилась. Не сопротивлялась. Ее тело принимало его, болезненно растянутое, натянутое, но живое. С каждым толчком в ней просыпалось что-то темное — как будто он не просто брал ее, но пробуждал то, что она сама боялась признать: жажду быть частью этого, быть в этом на равных, даже если на вид она подчинялась.

Он держал ее крепко, будто боялся, что она исчезнет, выскользнет, предаст. Его движения становились все грубее, все быстрее — и в этом ритме не было расчета. Только потребность. Только она.

Он зарычал — почти беззвучно, но Аделин почувствовала этот звук кожей, как дрожь в костях. Держал ее крепко, двигался все стремительнее, будто хотел стереть с ее тела каждое прикосновение до него, каждое воспоминание, которое не включало его.