Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 167 – Тата Алатова

— Не в службу, а в дружбу, Сень, — уже скрипя пером, просит Архаров. — Я тут как петух в чужом курятнике, сам понимаешь. И за багажом нашим пошли, он в «Славянской». Пусть опять на вокзал доставят.

— И за багажом, — вздыхает Арсений Дмитриевич. — Саш, за углом приличный трактир, гуся с яблоками рекомендую. А портретик, когда будет готов, я тебе прям туда отправлю. Тебе же тоже копия, поди, нужна?

— Непременно нужна, — Архаров складывает лист бумаги и отдает брату. — Прохорову лично в руки.

— К утру доставят.

И они снова обнимаются, громко вытряхивая мелкие недовольства друг другом.

***

В трактире Анна сонно клюет носом, ночь в поезде и беготня по Москве изрядно утомили ее. А общение с архаровским братом выжало последние силы.

Однако, когда половой приносит гуся, она встряхивается и со скрытой усмешкой признаёт: никакие жизненные перипетии неспособны лишить ее аппетита.

— Что же у нас получается, Анна Владимировна, — Архаров рисует какие-то стрелочки в записной книжке. — Неделю назад наша жертва, Иванов Иван Иванович, в одиннадцать утра покупает билет до Петербурга. Лично, создавая вокруг себя флер таинственности и важности. Это худощавый мужчина, закутанный в шарф. И в тот же день вечером Иванов Иван Иванович заказывает инструментики. Невысокий крепыш с окладистой бородой. Быстро они план убийства разработали.

— Они?

— Ну судите сами, владелец мастерской заверяет нас, что бородач — сиделец. Очевидно, исполнитель.

— Да не обычный исполнитель, Александр Дмитриевич, — возражает она. — Чтобы в условиях ограниченного времени и опасности быть пойманным модифицировать обычный умывальник в орудие жестокого убийства, надо знать, что делать. Хотя бы собрать и разобрать «Гигиею» предварительно. А я правильно понимаю, что сидельца на железную дорогу не примут? Стало быть, кто-то его готовил.

— Или и вовсе в купе орудовал другой человек, — Архаров захлопывает книжку.

— Александр Дмитриевич, я кое-что спрошу, — Анна не уверена, что действительно готова знать ответ, но холод намертво вцепился в позвоночник, не отпускает. И с этим надо что-то делать. — Возможно, я слишком подозрительна. Возможно, уже во всем вижу какие-то скрытые сюжеты…

Это завораживает — как он из обедающего чиновника превращается в настороженного сыщика. Кажется, даже складки на сюртуке разглаживаются сами по себе.

— Анна Владимировна, да что с вами?

— Ваш отец… член географического совета, большой знаток Арктики… имеет ли он хоть какое-то отношение к моей каторге?

— Хоть какое-то имеет, — сдержанно подтверждает он.

Анна думает: ну зачем. А еще она думает: какая глупость.

Прошлое — это прошлое, напоминает она себе, какая разница, что там было.

Но с настоящим у нее тоже не весело, а с будущим и вовсе туманно. Даже желаний никаких нет, какой же она живой человек после этого.

И всё же она не торопится, сосредоточенно ест, а Архаров молчит тоже: то ли решил, что дал исчерпывающий ответ, то ли ждет наводящих вопросов. Ведет себя как на допросе, досадует она, всё из него надо клещами вытаскивать. Неуместная, ненужная, бесполезная гордость душит, холод не отпускает. Да что же это такое, всяко плохо выходит.

— Никак не получается у меня быть равнодушной, — признает она зло. — Всё кажется, будто я обеими ногами завязла в болоте, а оно держит, не отпускает. Ну что мне, умолять вас поделиться подробностями?