Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 152 – Тата Алатова

— У нас есть керосиновые лампы? — не слушая его, спрашивает она, начиная собирать инструменты.

— На складе должны быть, — припоминает Голубев. — Вам для чего?

— У меня агрегат с налетом цианидов, — объясняет она. — И мне бы как-то обогреть каретный сарай, а то ведь околею.

— Пар-буржуйка-самоходка, — он тут же бросает свою работу, встает на ноги, — наружка в морозные ночи об нее трется. Я немедленно вас всем обеспечу.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— А новый сыскарь-то как? — не унимается Петя. — Откуда Архаров его к нам переманил?

— Из Воронежа.

— Откуда?! — у мальчишки так вытягивается лицо, как будто Медников прибыл прямиком из леса в треухе из сосновых шишек.

***

В каретном сарае нещадно дует, буржуйка-самоходка жаркая, и Анна как будто на границе между зимой и летом. Света керосиновых ламп не хватает, тряпка на лице мешает, в перчатках работать неудобно. Хорошо хоть не мороз, а так, слякоть.

И всё же она старается аккуратно скрести белый налет со стенок, чтобы отдать потом химикам. Осторожно разбирает «Гигиею», не позволяя себе небрежности. Работу замедляет то, что время от времени приходится выйти на улицу продышаться.

Уже совсем темно, наружные охранники охотно перебрасываются с ней словом-другим, приносят горячего сладкого чая, и Анне приятно, что они принимают ее за свою. Служебные «гробы» снуют-туда сюда, Медников с Феофаном возвращаются совсем поздно. Она наблюдает, как они идут в контору, стоя в тени у забора, и не желает ничего не спрашивать.

Завтра утром, на совещании, крупицы этого преступления начнут складываться в общую картину, и ей надо постараться подробно доложить о том, как же всё случилось.

Жестокость этого убийства подавляет — ведь можно уничтожить человека не так мучительно, не так страшно. Она старается не думатьо том, как невыносимо больно было незнакомой женщине, и на фоне ее страданий всё остальное кажется крохотным.

Еще один длинный день, бесконечный день, кажется, будто он длится неделю. На каторге время тянулось иначе — вернее, его не существовало вовсе. А здесь Анна едва успевает вообще понять, что вокруг происходит.

— Кто-кто в теремочке живет? — раздается вдруг голос. — Ба, Анна Владимировна, да ведь ночь-полночь. А я смотрю, свет горит…

— Добрый вечер, Григорий Сергеевич, — не поворачивая головы, говорит она.

— Вас что же, Голубев из мастерской выставил? И что у вас на лице?

— Работаю с деталями, покрытыми цианидом, — поясняет она. — А вы чего так поздно тут бродите?

— Так ведь старость, она, голубушка, такая, — Прохоров поглядывает на разобранный умывальник издалека, — раньше стоя мог заснуть, а теперь и на перине кручусь, как флюгер… И как вам наше новое приобретение?

— Вы о Медникове? — удивляется Анна. — Какая разница, что я о нем думаю? Вы ведь его начальник.

— И как начальник я сегодня этого желторотика бросил сразу на дело, не дав ему даже глазом моргнуть. Не поверите, человек даже чаю не выпил, с коллегами не успел познакомиться.

Разгадывать прохоровские загадки — дело неблагодарное, это она давно поняла. Поэтому Анна даже не пытается строить теории, к чему он клонит.

— Я за свою жизнь натаскал много новичков, — продолжает тот пространно, — сразу вижу, из кого выйдет толк, а кто так, безделушка.

Ее молчание затягивается, и это становится уже невежливо. Но она так устала, что никак не может придумать, как же ей ответить. Складывает инструменты, спина ноет, пальцы мерзнут, а от голода подташнивает.