Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 94 – Ната Лакомка

– Отказываюсь, – сказал Марино, глядя мне прямо в глаза. – Никакого Милана, никакого покровительства мне не надо. Я остаюсь здесь и буду защищать эту женщину всеми силами и средствами. А если снова придут германцы, или появится другой враг, то мы, в Сан-Годенцо, снова дадим отпор. С оружием в руках.

– Браво! Синьор Марини, браво!! – заорали заключённые наперебой и принялись хлопать, улюлюкать и долбить чем-то по металлическим прутьям решёток.

Шум поднялся такой, что когда миланский аудитор пытался говорить, его просто не было слышно.

– Ты – мой герой! – сказала я с придыханием, глядя на Марино и чувствуя, что слёзы вот-вот польются.

Тут по закону жанра следовало, чтобы благородный рыцарь поцеловал прекрасную даму, но рыцарь был слишком благороден, и он всего лишь прижал меня к себе, схватив за затылок, запустив пальцы мне в волосы, и сжимая в объятиях так крепко, что казалось удивительным, как он меня не раздавил.

Краем глаза я заметила, как синьор Медовый Кот с досадою взмахнул лапкой… вернее, рукой. Он что-то сказал перед тем, как уйти, но яне расслышала. Вернее, расслышала только окончание фразы:

– …вы все обречены!

Услышал ли это Марино, я не знала. Но говорить с ним об этом не хотелось, и я не стала. Пусть Медовый Кот мяукает, что хочет. Марино верит мне, а я верю ему. А с остальным мы справимся.

Я была такая уверенная и решительная, что мы преодолеем всё, но проблемы начались сразу с утра. Проблемой оказалась даже такая мелочь, как утренний моцион. Очень непросто сходить в туалет, когда рядом с тобой находится мужчина мечты, и нет даже ширмочки, чтобы закрыться. То, что в соседних камерах бодро переговаривались мужчины, тоже утреннего умиротворения не добавляло.

Конечно, Марино повёл себя, как настоящий рыцарь, и отвернулся, но понятно же, что это совсем не то впечатление, какое я хотела бы на него произвести.

Сгорая от стыда, я привела себя в порядок, ополоснула лицо, плеснув в горсточку воды из кувшина. Есть не слишком хотелось, но Марино настоял. Суд мог затянуться на несколько часов, а то и до позднего вечера, и вряд ли разрешат сделать перерыв на обед. Если только для судьи. Но судья вполне может поесть во время судебного заседания, а вот участники себе этого позволить не могут.

После ночи в тюрьме моя белоснежная кружевная косынка выглядела совсем не белоснежной. Я повязала её наугад, чтобы хоть немного прикрыть растрёпанные волосы. Фартук, который вчера сравнивали с ангельскими крылышками, тоже был помятый и замызганный. Я сняла его и свернула, сунув под мышку. Корзину с едой пришлось оставить – об этом распорядился надзиратель Якопо, который пришёл, чтобы выпустить нас с Марино и передать под конвой.

Под конвой отдавали, конечно же, только меня, но Марино шёл рядом, так что мы с ним смотрелись, как злостные соучастники.

Пока мы шли по коридору, заключённые желали нам удачи и призывали на нас благодать небес, святого Амвросия, святой Агаты, святого Павлина Ноланского и всех святых, которых только могли припомнить.

На выходе из тюрьмы Якопо, стесняясь и бормоча извинения, протянул моему адвокату тяжёленький кошелёк, в котором стукнули монеты.

Из бормотания было понятно, что это – деньги, которые надзиратель получил, продав ночь со мной.

– Здесь все? – не удержалась и съязвила я.