Книга Подарок для Императора, страница 56 – Алиша Михайлова

Он рванулся вперёд, вцепился в край стола рядом с Виктором — пальцы побелели, впиваясь в дерево с нечеловеческой силой, будто только эта опора удерживала его на грани безумия.

— Я… я сделал, как велели! Очищение… должно начаться… — слова вырывались бессвязным потоком, дрожащим, прерывистым, словно он задыхался в невидимых тисках.

Его правая рука вдруг судорожно дёрнулась к лицу — движение было механическим, почти гипнотическим: пальцы скользнули от виска к подбородку тем самым роковым жестом, который выдаёт человека, потерявшего власть над собой.

— Голос… он сказал… после… вы… вы… — последние слова прозвучали едва слышно, как последний выдох перед падением в бездну.

Виктор резко оборвал его речь. Всё его тело напряглось, словно стальная пружина, сжатая до последнего предела, готовая с треском распрямиться. Глаза сузились до узких щёлочек, в которых бушевала ярость, переплетённая с холодным, леденящим ужасом.

Он не стал тратить время на то, чтобы зажать рот слуге ладонью. Его действия были молниеносными и беспощадными.

Тяжёлая рука в перчатке взметнулась, описав короткую, резкую дугу, и со всей силы ударила слугу по лицу тыльной стороной. Глухой, влажный щелчок разнёсся по залу, заставляя каждого вздрогнуть.

Парень не издал ни звука — лишь захрипел, его голова резко дёрнулась в сторону, и он рухнул на пол, словно мешок с костями. Виском он ударился о каменную плиту, затем замер, прижавшисьщекой к холодному камню. Из разбитой губы медленно потянулась тонкая струйка крови.

Я вскочила со стула с такой резкостью, что он с грохотом отъехал назад. В два стремительных прыжка я оказалась рядом, загородив собой распростёртое на полу тело, преградив Виктору путь.

— Не трогай его! — мой голос звучал тихо, но каждое слово, отточенное и острое, словно клинок, долетело до самого дальнего угла зала. — Он говорит. Пусть договорит. Каждое слово — ключ.

— Прочь с дороги, выскочка! — прошипел Виктор. Его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. Он попытался оттолкнуть меня грубо, по‑хозяйски — так, как отстраняют назойливого слугу, забывшего своё место. — Твоё место не вмешиваться в правосудие, дикарка. Его место — на плахе. Немедленно. И твоё следующее, если не отойдёшь!

Его сильные, грубые пальцы впились в моё плечо, пытаясь сломить сопротивление. Я не дрогнула, упираясь ногами в каменный пол. Под тонкой тканью платья вспыхнула острая боль.

— Правосудие? — выдавила я сквозь стиснутые зубы, глядя ему прямо в глаза — в эти узкие щёлочки, пылающие бешенством. — Или тихое устранение свидетеля? Он уже приговорён? Без суда? Без единого вопроса? Ты боишься его слов, командор? Боишься правды?

— Он пытался отравить Императора! — голос Виктора раскатился по залу, наполненный показным, праведным гневом, — Закон ясен, как божий день! Измена — смерть! Здесь и сейчас! Стража! Взять этого червя и вывести во двор для немедленного исполнения приговора!

— И зачем такая истеричная спешка, командор? — прозвучал голос Арриона, ровный, наполненный сдержанной силой.

Император не поднялся. Он продолжал сидеть, небрежно откинувшись в кресле, сложив руки так, что кончики пальцев одной касались другой. Его взгляд — холодный, аналитический — неторопливо перемещался: от раскрасневшегося, жаждущего крови лица Виктора к моему, напряжённому и непокорному, а затем — к бледной, искажённой ужасом маске слуги.