Книга Подарок для Императора, страница 189 – Алиша Михайлова

— Ты… — начал он, и голос сорвался на самом первом звуке, стал низким, хриплым, человеческим, начисто лишённым всякой императорской позолоты, бархатных интонаций и холодной игры. — Ты… чёртова…невыносимая.....идиотка.

И в этом слове,выдавленном сквозь стиснутые зубы, было столько отчаяния, столько накопленной за одну минуту адской муки и такого всесокрушающее облегчение, от которого темнело в глазах и слабели колени. Он назвал меня идиоткой так, как говорят «я жив», выбравшись из-под завала. Как клянутся в самом главном. Как благодарят за подаренную жизнь.

Я не смогла сдержать улыбку. Не насмешливую, не едкую. А кривую, дрогнувшую, такую же сломанную и искреннюю, как его голос. Это слово ударило не в самолюбие, а куда-то глубже, под самые рёбра, заставив что-то тёплое, острое и щемящее сжаться внутри комком. «Идиотка». Да. Потому что только идиотка бросит свой старый, надёжный мир ради чужого и опасного. Только идиотка добровольно нырнёт обратно в эпицентр ледяного ада, из которого только что чудом сбежала. И только идиотка, услышав это «идиотка», почувствует не ярость, а дикое, нелепое, всепоглощающее счастье.

— Зато своя, — парировала я тут же, голосом всё ещё хриплым от адреналина и бега, но уже с привычной, родной ехидцей, прорезавшейся сквозь всю эту суматоху чувств. — И, кажется, не до конца обузданная. Так что считай, что проблемы только приумножились.

Я подмигнула ему. Быстро. Дерзко. По-нашему. Так, как будто между нами не было ни двадцати шагов, покрытых льдом, ни только что пережитого кошмара, ни притихшего врага. Так, как будто мы просто встретились у фонтана на очередную тренировку.

Это длилось три секунды. Может, пять. Или целая вечность, отмеренная ударами одного-единственного, синхронизировавшегося сердца.

За эти секунды Зарек пришёл в себя. Беззвучно, с глухим, подавленным стоном, больше похожим на хрип, он поднялся на ноги, отряхнул колени с видом человека, отряхивающего надоедливую, но неопасную грязь.

Его движения, обычно изящные и плавные, теперь были резкими, скомканными болью, но в них не было и тени паники. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, не сводя с нас холодного, переоценивающего взгляда. И его пальцы — длинные, изящные — начали медленно сходиться перед грудой в сложный, гипнотический жест, будто плетя невидимую, но от этого не менее смертоносную паутину.

— Трогательно, — просипел он, и в его голосе, сквозь хрипоту, пробивалась знакомая, шелковистая ядовитость. — Просто до слёз трогательно. Аррион, я всегда знал, что ты сентиментален.Но чтобы до такой степени… Это уже не слабость. Это — диагноз.

Его пальцы замкнулись в фигуру, напоминающую одновременно и раскрывшийся цветок, и паутину, и строгий геометрический символ. Воздух вокруг него замерцал, задрожал, как над раскалённым на солнце камнем, и пополз густыми, тягучими волнами.

Взгляд Ариона, всё ещё прикованный ко мне, заострился. Как клинок, который только что дрожал в руке, а теперь нашёл точку опоры. Всё, что было в нём — ярость, страх, облегчение, спрессовалось, переплавилось и выковалось во что-то новое. В решимость. Холодную. Стальную. Беспощадную.

— Кошечка, — сказал Аррион, и его голос вернул себе ту самую, знакомую до мурашек, ледяную бархатистость, в которой теперь читалась не просто власть, а нечто куда более страшное — полная, безраздельная ясность намерений. — Кажется, наш незваный гость окончательно забыл, в чьём доме он позволяет себе так бесцеремонно шуметь.