Книга Подарок для Императора, страница 186 – Алиша Михайлова

Щель в реальности сомкнулась за моей спиной с глухим, одиноким хлопком — точь-в-точь как захлопнутая книга, которую больше никогда не откроешь. Звук был таким окончательным, что уши на мгновение заложило.

Я приземлилась на автомате, как сотни раз на тренировках: мягко, на слегка согнутые, пружинящие ноги, корпус подавшимся вперед, чтобы гасить инерцию. Кулаки в потёртых красных перчатках сами собой встали в привычную защиту, прикрывая челюсть. Обстановка. Противники. Дистанция.Мозг, ещё секунду назад разорванный на клочья прощанием, щёлкнул, как затвор, и перезагрузился в режим «ринг».

Я почувствовала, как бархат рубашки безвольно висит на мне мокрыми, холодными тряпками. Волосы, рассыпались, лезли в глаза липкими прядями. Но взгляд был чистым, выжженным, сканирующим пространство с холодной яростью хищницы, и сразу же, без усилия, выхватил из ледяного хаоса его. Арриона. Он был не просто эпицентром бури. Он был самой бурей, обретшей форму.

Аррион стоял неподвижно в двадцати шагах, но это была неподвижность разлома в самой ткани мира. В тот миг, когда портал исчез, поглотив меня, в нём что-то щёлкнуло, отломилось и провалилось в бездну. Исчез император с его отполированной, холодной сдержанностью. Исчез стратег, в чьих глазах всегда мерцали расчётливые звёзды.Осталась лишь белая, беззвучная пустота. И из неё, как дым из-под запертой двери, сочился абсолютный холод. Не гнев. Не ярость. А нечто большее: абсолютное, всепоглощающее отрицание реальности, в которой меня не было.

Это не была его привычная, элегантная, почти архитектурная магия льда,

подчиняющаяся взмаху бровей. Это был стихийный выброс агонии. Каждый выдох рождал не облачко, а осколок умирающей звезды, который падал и вмерзал в камень с таким звоном, будто разбивалось хрустальное сердце вселенной.

Волна парализующего холода, видимая как искрящаяся, ядовитая дымка, ударила от него кругами, обожгла мне лицо и губы даже с этого расстояния, заставив кожу покрыться мурашками. Иней вздыбился по стенам не симметричными узорами, а дикими, хаотичными всплесками, похожими на шрамы от когтей гигантского зверя.

Воздух звенел тонко и пронзительно, как струна, натянутая между жизнью и смертью. Этот звук впивался в виски, врезался в кости — предвестник того, что весь зал вот-вот разлетится на миллионы ледяных осколков, похоронив под собой и императора, и его убийцу. В его синих, обычно таких живых, насмешливых и бесконечно глубоких глазах не было ни мысли, ни расчёта. Только одна всепоглощающая эмоция, обращённая к Зареку, сжигающая всё на своём пути дотла: «ГДЕ ОНА?». Это был даже не вопрос. Это был приговор.

От его пальцев, обычно таких точных, выразительных в жестах власти или нежности, к полу тянулись сизые, извилистые прожилки намерзшего конденсата, словно корни ядовитого ледяного дерева, пожирающего камень.

Он дышал редко, с видимым, мучительным усилием, и с каждым выдохом из его сжатых, побелевших губ вырывалось маленькое, плотное облачко. Оно не рассеивалось, а падало вниз с лёгким звоном, разбиваясь о каменные плиты крупинками града, которые тут же начинали пульсировать синеватым светом. Он сам превращался в источник этой стужи, в живое воплощение конца.

«Ну все, индюк совсем поехал кукухой, — пронеслось у меня в голове, — Меня не было минуту,а он тут уже весь зал в айсберг превратить готов, себя в реквизит, а все вокруг ледяную гробницу. Без присмотра эту важную, истеричную, безумно щедрую на разрушения птицу оставить нельзя ни на секунду.»