Книга Подарок для Императора, страница 109 – Алиша Михайлова

— Сударыня! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела настоящая обида. — Это произведение искусства требует вдумчивого восхищения, а не… не кулинарного вандализма!

— Восхищаюсь, — искренне, почти смиренно сказала я, поймав на себе ещё десяток любопытных и возмущённых взглядов. — Искренне восхищаюсь. Тем, как много свободного времени, мастерства и, простите, сахара ушло на то, чтобы создать нечто, что развалится от одного неловкого взгляда или дуновения сквозняка. Это очень… глубоко. Символично.

Я пожала плечами, ощущая, как стальные рёбра корсета мягко сопротивляются движению, и двинулась дальше, к спасительным, простым очертаниям того, что отдалённо напоминало нормальную, человеческую еду.

По пути мой взгляд, отточенный годами необходимости видеть всё и сразу, работал в привычном режиме: сканирование угроз, оценка обстановки, и... саркастический комментарий на полную катушку, чтобы не сойти с ума от этого позолоченного абсурда.

Виктор – у дальней колонны. Неподвижен, как тёмная гряда в переливчатом море. Смотрит в сторону альвастрийцев. Аррион – окружён кольцом напудренных голов.

Он слушал, кивал, но взгляд его, холодный и острый, методично прорезал пространство, выискивая... меня? Нет. Он сканировал зал, как и я. Хорошо. Значит, не расслабился.

А вот и первая жертва искусства – о, боже...

Дама в чепце, который был не головным убором, а, кажется, целым ульем, мечтающим превратиться в готический собор. Из-под его кружевных, ажурных сводов выбивались иссиня-чёрные локоны, уложенные так высоко и сложно, что, будь здесь потолок чуть пониже, как у моей бабули в деревне, она бы неминуемо оставляла на балках полосы от лака для волос.

Дама что-то оживлённо, с придыханием говорила соседке, и её чудовищный чепец колыхался, как живое, разгневанное существо.

А вон тот пожилой граф с лицом, словно вырезанным из старого, высушенного яблока, ходячая, надушенная ностальгия по эпохе, которую все, включая его, давно и прочно забыли. Его парик был такого ослепительно-белого,неестественного цвета, будто его не просто обильно пудрили, а выварили в едком отбеливателе вместе с последними остатками совести.

На его бархатном, тёмно-бордовом камзоле красовалась вышивка , целое сюжетное полотно, где единороги с неестественно грустными, человеческими глазами в панике убегали от каких-то пушистых, но явно злобных существ, смутно похожих на помесь хорька с декоративной диванной подушкой.

И этот граф смотрел на меня прямо сейчас, его взгляд, мутный и недобрый, скользнул по моему платью, по сапогам, и застыл на лице с таким выражением, будто я и была тем самым недостающим, самым злобным хорьком, только что выскочившим из вышивки и грубо нарушившим хрупкую идиллию его мира.

Наконец я нашла стол с чем-то вменяемым: грубые, сочные куски запечённой дичи, похожей на честное, не приукрашенное мясо, и груду твёрдого, пахнущего жизнью, солью и лугами сыра. Простота была настолько откровенной, что казалась вызовом всему окружающему барокко.

«Так, а где царь птица?»— привычно пробежалась глазами по залу. Нашла у арочки на террасе. Стоит, маг ему что-то докладывает. Слушает, лицо каменное.

Убедившись, что с «главным экспонатом» всё в порядке, я наконец позволила себе роскошь простых вещей. Набрала на тяжёлую фаянсовую тарелку этих грубых, честных кусков дичи и сыра, с наслаждением игнорировала брезгливые взгляды слуг. Для них подобное «самообслуживание» было, видимо, верхом плебейства, недостойным тех, кто порхал в паване. Но для меня отяжелевшая тарелка стала тем самым якорем, что держал меня в реальности посреди этого моря позолоты.