Книга Осколки вечности, страница 56 – Ульяна Мазур

— Ты ведь придёшь, — шепчу я. — Обещай.

Зеркало дрожит. Едва заметно, как дыхание.

Значит, да.

Я спускаюсь по лестнице, юбки тихо шуршат, оставляя за собой лёгкий след инея. Каждый шаг даётся тяжелее, будто я действительно становлюсь фарфоровой. Хрупкой, звонкой, готовой разбиться от любого прикосновения.

Но я не боюсь. Я привыкла к трещинам. Ведь в них моя правда. И если сегодня я разобьюсь, то только красиво. В танце.

Перед зеркалами.

Перед ним.

Занавес ещё не опущен, но сцена уже дышит светом, музыкой, чужими шагами, которые слышатся как предсмертный шёпот. Я стою в тёмном коридоре за кулисами, подёрнутом пылью декораций и тонким ароматом свечей, и пытаюсь не смотреть прямо на свет: он в этот вечер кажется слишком ярким, как будто хочет высветить всё до костей.

Передо мной ряд зеркал в декоративных рамах: маленькие, большие, овальные; их стекла собраны в единый лоскутный панно у стены сцены. Там, где обычно отражения играют чужие лица и свечи, сейчас только отблески. Но я знаю: как только начнётся мой номер, эти зеркала оживут. Язнаю, что за стеклом будет он.

Сначала на сцене выступают другие девушки. Их ноги точны, руки выверены до боли; они отдают классике весь блеск, всё мастерство, и зал отвечает им мягким, восхищённым шёпотом, аплодисментами, знакомыми лицами, которые воспринимают бал как обещанную безопасную сказку. Я смотрю, как одна за другой они выходят, и в каждом движении вижу отголосок своей мечты, как я училась, как я пыталась, как руки мадам Ланте исправляли меня, как я мечтала о дне, когда смогу рассказать свою правду в танце.

Они танцуют вальсы, па-де-де, чистые паузы, идеальные приземления. Я восхищаюсь: мельчайшая работа стоп, изгибы рук, улыбки, которые не должны трепетать. Я вижу, как свет ложится на лица, подчёркивает линии подбородка, делает глазницы глубокими. Восхищение колеблется в груди как маленький колокольчик, сладкое и болезненное одновременно. Я аплодирую мысленно каждому подъёму, каждому наклону, потому что это всё было и моё, и потому что я не позволяю себе гордиться: гордость будет позже, когда настанет мой выход, и мне нужно быть не гордой, а готовой.

Нервничаю. Это слово не передаёт ту плотную тяжесть в животе. Скорее это дрожь, как будто внутри меня стучит лёд. Я слышу собственное сердце за каждой партой: оно бьётся не ровно, а дробью, как барабан перед битвой. Я прикрываю ладонью грудь и провожу по запястью, там, где трещины выступают белыми линиями, и мне кажется, что пальцы ощущают чуть больше, чем они есть: мороз, стекло, обещание разрушения. Я знаю, что каждый шаг на сцене сегодня это шаг к последней цене.

Вот выходит Летиция. Её сольный вальс чист и холоден. Публика улыбается, одобряет. Я смотрю на её лицо и вижу, как публика принимает её благородство. Она танцует так, что мир будто не замечает моей битвы. Но я улыбаюсь сквозь боль и понимаю: и моя правда должна быть показана так же чисто, но с другой ценой.

За кулисами пахнет терпким лаком, шёлком, клеем для декораций и холодом старых зеркал. Девушки переодеваются, шёпоты сменяются тихим смехом, но я слышу эти голоса как издалека, будто через толщу воды. Моя юбка задевает за стол, и я чувствую дрожь в коленях: сегодня всё завершится.

Мысли скачут: если я выйду у обычной стены это будет красиво, возможно, запомнится, но не разрушит круг. Если я выйду у зеркал — каждое зеркалооткроет ему путь, он будет там, полон жизни, живым как никогда прежде, и его глаза станут настоящими, а не стеклянными. Я повторяю это слово в уме: живой. Я вижу, как его губы слегка шевельнутся в отражениях, как будто он уже ждёт. Я представляю его шаги, уверенные, но уставшие, и понимаю, что для него это тоже жертва: он станет живым, но за мою цену.