Книга Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается, страница 71 – Katharina

— Да, — прошептала она, и в этом слове была вся ее разбитая, но не сломленная сущность. — Потому что если я не попробую, и они исчезнут, я никогда не прощу себе этого. А потерять тебя… — ее голос снова дрогнул, — …это цена, которую я, кажется, готова заплатить. Потому что я немогу жить с альтернативой.

Он отшатнулся, словно она ударила его. Его лицо стало маской из боли.

— Значит, так, — он медленно покачал головой. — Значит, все, что было между нами… наша любовь, наши разговоры, наша вера в нечто большее… все это можно обменять на «тактическое отступление». Я думал, ты борешься за мир, где мы можем быть собой. А ты борешься за мир, где мы принесены в жертву.

— Я борюсь за мир, точка! — крикнула она в последнем отчаянном порыве. — И если для этого мне нужно перестать быть собой, я сделаю это!

Сайрус смотрел на нее еще несколько секунд, и в его глазах что-то погасло. Огонь, надежда, любовь — все растворилось в ледяной пустоте. Он больше не смотрел на нее, а смотрел сквозь нее, словно она уже стала тем призраком, которым скоро, возможно, станет сама.

— Хорошо, — сказал он тихо, безразлично. — Делай, что должна. Я не буду тебе мешать. Но знай… — он сделал паузу, и его последние слова прозвучали как приговор, — …после этого для меня тебя не существует. Ты станешь для меня просто Лилианной. Еще одной строчкой в своде. Я не смогу смотреть на тебя. Я не смогу быть с тобой. Наш мир… наш маленький, настоящий мир, что мы начали строить… он умрет раньше, чем этот. И его уже никто не воскресит.

Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал громче, чем любой крик. Света застыла на месте, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Звук удалялся, и с каждым шагом в ее груди возникала новая, свежая пустота, соперничающая с той, что была за стенами.

Она медленно обошла стол и опустилась на еще теплый стул Сайруса. На столе лежал его дневник наблюдений, открытый на последней записи. Аккуратный, убористый почерк выводил:

«

Наблюдается корреляция между силой коллективных воспоминаний и скоростью энтропии в локации. Столовая, где сегодня утром все вместе ели похлебку, демонстрирует на 0.3 % меньше визуальных искажений, чем заброшенная оружейная.

Гипотеза: совместные ритуалы быта укрепляют...»

Дальше текст обрывался, как будто он услышал ее шаги и отвлекся, чтобы поделиться открытием. Его перо лежало рядом, и она машинально взяла его в руки. Дерево еще хранило тепло его пальцев. Это маленькое, бытовое тепло стало для нее последней каплей. Все ее ледяноеспокойствие рухнуло. Она сжала перо так, что тонкое перо треснуло, и беззвучно зарыдала, уткнувшись лицом в его дневник.

Она плакала не как стратег, потерпевший тактическую неудачу, а как женщина, только что уничтожившая свое счастье собственными руками. Она принюхалась к воздуху, надеясь уловить запах его одеколона — смесь старой бумаги, чернил и чего-то неуловимого, только его. Но воздух был пуст. Как и все вокруг. И как она сама теперь.

Через несколько минут она с силой вытерла лицо, оставив на щеке чернильное пятно от сломанного пера. Слезы ничего не меняли. Решение было принято. Цена уплачена. Оставалось только довести дело до конца. Она встала, оставив сломанное перо на столе, как надгробие над их общим будущим.