Книга Дракон в отпуске, страница 15 – Элисса Тир

Рана была серьезной. Ледяное жало магического обморожения проникло глубоко, отравляя ткани. Драконья жизненная сила и срочно присланные с большой земли эликсиры спасли Грифу жизнь, но не вернули сил. Он провел две недели в лазарете форпоста, в полузабытьи, где жар пламени в его жилах боролся с внутренним холодом.

Когда кризис миновал, и главный лекарь, суровый гном в очках, разрешил ему вставать, капитан Огнечешуй лично пришел в палату.

– Ты сделал невозможное, Гриф, – сказал старый дракон, его чешуя тускло поблескивала в свете светильника. – Прорыв предотвращен. Ледяной Шип отступил и, кажется, зализывает раны. Но и ты свой долг заплатил сполна.

Огнечешуй положил на одеяло пергамент. – Отпуск по ранению. Три месяца. На большую землю. Здесь тебе не оправиться, этот холод добьет остатки.

Гриф хотел отказаться, сказать, что нужен здесь. Но его тело, измученное и слабое, было красноречивее любых слов. Он лишь кивнул.

– И есть еще одно, – Огнечешуй понизил голос. – Пока ты валялся в бреду, пришло письмо. Не по армейской линии. Из какого-то Цветочного Переулка.

Сердце Грифа, казалось, пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Он схватил конверт, узнавая почерк. Письмо было длинным. Лиза писала о своих «синих искрах», о том, как котенок портнихи вырос и теперь гоняет воробьев на площади, о том, как Анна, жена лесоруба, растит свой росток и даже улыбается иногда. Она писала о жизни. Той самой, обыденной, прекрасной жизни. И в конце было: «Возвращайся. Хоть на день. Дай мне убедиться, что ты цел. А потом, если надо, улети обратно. Но дай мне это увидеть».

Он не стал писать ответ. Он не хотел предупреждать. Он боялся, что если она будет ждать конкретного дня, то разочарование, если что-то пойдет не так, будет слишком сильным.

Через три дня, едва держась на ногах в своей человеческой форме, но с волей, закаленной в бою, Гриф покинул форпост. Его везли на повозке до первых теплых земель, потом он летел короткими перелетами, останавливаясь на отдых чаще, чем когда-либо. Он был слаб, и каждый взмах крыльев отзывался болью в простуженном боку. Но он летел. Домой. К тому единственному месту, которое теперь заслуживало этого слова.

В Цветочном Переулке наступали сумерки. Лиза заканчивала полив в теплице. Ее «синие искры» уже были крепкими ростками с парой настоящих листьев. Она разговаривала с ними, как всегда: «Ну что, воины? Прорвемся?».

Вдруг она услышала шум на улице. Вместо обычного вечернего гомона, приглушенные возгласы и топот. Сердце ее замерло. Плохие вести всегда приходят под вечер. Она вышла из теплицы во внутренний дворик, вытирая руки о фартук.

И застыла.

В дверном проеме, ведущем из лавки во дворик, стоял он. Гриф. Но не тот, который уезжал. Этот был исхудавшим, осунувшимся. У него появилась седина у висков, резче выступили скулы, а под глазами лежали темные тени усталости. Но глаза… его золотые глаза смотрели на нее с такой бездонной нежностью и облегчением, что у нее перехватило дыхание.

Они стояли, разделенные несколькими шагами, молча, боясь спугнуть видение.

– Я не предупредил, – хрипло сказал Гриф.

– Потому что идиот, – выдохнула Лиза, и по ее лицу потекли слезы. Но она улыбалась. Широкая, дрожащая, счастливая улыбка.