Книга Цена вопроса - жизнь!, страница 123 – Кира Фелис

Последнее, что я услышала, был его голос, хриплый, сорванный, полный боли, неподдельной и обжигающей:

— Только не это…

И я провалилась в темноту.

Мне снова снился сон.

Константин нес меня сквозь поток. Я была без сознания, тело обмякло, но руки его держали крепко. Он словно прорубался сквозь саму реку, и каждый шаг был отчаянной борьбой.

— Арина, твою мать! Дыши! — я будто слышала его голос где-то на грани реальности и сна. Слышала то бешеное, надрывное отчаяние, с которым он пытался вернуть меня в этот мир.

Потом он нёс меня на руках домой. Длинная юбка моего платья липла к его ногам, тяжёлая, мокрая. И почему-то именно эта юбка врезалась в память. Она била по его коленям, мешала шагать, но он не останавливался.

Я видела, как замирали все, кто встречал нас во дворе. Кто-то крестился, кто-то отводил глаза, кто-то начинал причитать. Ульяна закричала так горестно, что сердце бы разорвалось, если бы я могла тогда его почувствовать.

Он занёс меня в спальню. Ульяна и служанки тут же окружили меня, руки мелькали, кто-то подносил полотенца, кто-то укрывал одеялом. Вскоре пришла Ядвига, и её лицо после осмотра стало мрачным:

— Ситуация тяжёлая. Понимание, будет ли она жить придёт не скоро.

Я слышала, как Ульяна пыталась выгнать Константина из комнаты, заявляя, что сама справится с племянницей. Но он не отступил.

— Я не выйду отсюда, пока она не очнётся, — сказал он твёрдо, и в его голосе звучало что-то такое, что спорить было бесполезно.

В себя я пришла только на четвёртые сутки. Мир сначала плыл, словно туман, а потом постепенно обострился, и первое, что я увидела — Константин. Бледный, осунувшийся, с небритой щекой. Его глаза красные, усталые, и всё же такие живые. Мне было непривычно видеть его таким.

— Ну наконец-то, — негромко выдохнул он, но в голосе была сила и облегчение.

Я попыталась что-то сказать, но изо рта вырвалось лишь хриплое шипение.

— У тебя воспалены голосовые связки, — он склонился ближе, так что я чувствовала тепло его дыхания на щеке. Его голос был мягким, но в нём сквозила твёрдость. — Всё восстановится. Но сейчас я даже рад, что ты не можешь говорить. Окрепнешь и мы пообщаемся. Время серьёзного разговора пришло.

Я резко замотала головой. Нет. Я хотела сейчас. Я не могла больше ждать. Слишком долго молчала, слишком многое давило изнутри. Казалось, если отложить разговор ещё хоть на день, я просто сломаюсь. Я подняла руку и настойчивопоказала жестом: говорить сейчас.

Он нахмурился, глаза сверкнули раздражением.

— Арина, почему ты не слушаешься? — обречённо проговорил он, сжимая губы в тонкую линию. — Я же сказал: потом.

Я упрямо качнула головой ещё раз. Горло саднило, в груди давило, но я не сдавалась. В глазах защипало, и прежде, чем я успела моргнуть, слёзы потекли по вискам тонкими солёными струйками, увлажняя подушку. Я чувствовала, как щеки горят и ненавидела себя за эту слабость, но остановить не могла.

— Арина, да что ж такое… — он выдохнул тяжело, закрыл глаза на миг, будто собираясь с силами, и, кажется, сдался. Его плечи опустились и расслабились. Он наклонился ближе и тихо, но решительно проговорил:

— Ладно. Сейчас, так сейчас.

А сев рядом произнёс:

— То, что ты не Арина, я понял почти сразу. Ведь это тебя напугало? — его голос прозвучал ровно, но за этой внешней спокойностью чувствовалось напряжение. Он не отводил взгляд, и мне стало трудно дышать. Я ничего не ответила — Я хоть давно и не был в гостях у Малиновских, но человек не может так разительно измениться. Поэтому да, о том, что ты из другого мира, я догадался. Такое хоть и очень редко, но случалось.