Книга Краски и пепел, страница 7 – Олег Яковлев, Мария Герасимова

Она меня решила напугать!

Пожалуй, я б и сам такую мать

Отправил бы в хрустальный гроб вздремнуть,

Чтоб успокоилась хотя бы на чуть-чуть.

Как будто нет мне радости иной,

Чем чувствовать дыханье за спиной

И ногти, что царапают плечо

Настойчиво, безумно, горячо,

Как боль чужая жрет мое нутро

И тянет в глубь отчаянья – на дно.

Забыть как страшный сон – и прочь бежать.

Кому я вру? Я буду рисовать.

Но как я мог сказать в лицо ей прямо,

Что красок у меня осталось мало.

Мне не на чем и нечем рисовать,

А в доме даже нечего продать.

Но почему бы не продать картину?

Пейзаж того разрушенного мира…

Хотя кому такая жуть нужна?

Реальность без нее и так страшна.

А если говорить как на духу –

Я ни с одной картиной не могу

Расстаться, будто образам обязан

И с ними нитью неразрывно связан.

Взял денег в долг у соседки.

Был там же накормлен борщом.

Теперь, довольный и сытый,

Стою у мольберта с холстом.

Я жду перед ним с полудня,

А он по-прежнему бел.

Ни линии, ни полутона

Я нанести не сумел.

Не вижу… Какая-то дымка,

Белесая морось в глазах.

В квартире тепло, но откуда

Испарина на губах?

Дрожат перепонки звонко,

Как будто бреду под землей.

И пахнет не то металлом,

Не то перегнившей травой.

Рисуй! Чего же ты медлишь?

В желудке зловонная слизь.

Дрожит, как впавший в транс дервиш,

И падает на пол кисть.

Мне дурно, меня ломает.

…Теперь видно все хорошо:

Из тьмы саркофаг проступает.

А рядом еще и еще…

Их шесть. В неоновом дыме,

В беспамятстве сонном скользя,

В подвале холодном и стылом

Лежат Госпожи сыновья.

Рисую… всю ночь рисую.

В грудине дыханье саднит.

Я пальцев своих не чую.

Холст стонет, беззвучно кричит.

Разбить бы эти ловушки.

Давай же! Не бьется стекло.

Летят ледяные стружки –

Царапают мне лицо,

Впиваются в роговицу,

И четкость теряет взгляд.

Покойные бледные лица,

Сквозь стынь улыбаясь, глядят.

Ведь прежде я смог. Разбивайся!

Горит от удара рука.

Не вышло.

Потоки красок

Текут по щекам, как река.

Но вот наконец светает.

Держусь на ногах едва.

Рисую дверь. Открываю.

Прошу: «Посмотри, Госпожа».

Небо серые тучи скрывают,

Дождь из пепла идет третий день.

Я по берегу моря шагаю,

Где не видно вдали кораблей.

Языки мертвых волн омывают

Ядовито-зеленую соль.

Тени прошлого память терзают,

Причиняя жестокую боль.

Помню, как мы здесь рядом стояли –

Я и дети, еще сорванцы.

Безымянный взобрался на камень,

Чтобы парус увидеть вдали.

Поскользнулся. Его я схватила

Слишком грубо, и он зарыдал.

Мрак смеялся – ему рот закрыла,

Сказав: лучше б сам он упал.

А Оскал подошел тогда к брату

И толкнул его в спину, к волнам.

Миг – и я разнимала их драку,

Чтоб никто больше не пострадал.

Они ссорились, дрались, мирились,

Мы, как волки, все были семьей.

Где теперь они? Как же случилось

Мне без стаи остаться, одной?

Давний друг, кого звали Хронистом, –

Он меня обучал ремеслу.

На пути моем, слишком тернистом,

Я всегда доверяла ему.

Когда дети родились, я знала,

Кто учить будет их, как меня.

Не хотел он, но я приказала

С ними быть до последнего дня.

Мой слуга. Мой наставник, хранитель.

Он был рядом со мной много лет.

Я найду тебя, старый мучитель,

И заставлю за все дать ответ.

Он дворцы не любил. Вся помпезность,

Роскошь были ему неважны.

Речи грубы, порой нелюбезны,

Он вел летопись нашей войны.

Составлял списки умерших, павших,

Перед битвой советы давал.

Я порой удивлялась, откуда

Столько важного в жизни он знал.

Без него не бывать мне на троне

И в сраженьях Врага не разбить,

Но… в хрустальном закрытая гробе

Я лежала, а он вздумал жить…

Мне сказали, что видели старца

Среди старых портовых руин.

С резным посохом белого кварца,

Будто смерть, меж живых он ходил.

Я его отыскала. Признаюсь –

Три дня пепел ложился с небес –

Я проверила здесь каждый камень,

Покасхрон не нашла наконец.

Среди рухнувших стапелей старых

Круглый лаз на промерзшей земле.

Я почуяла магию слабо,

Что-то слишком знакомое мне.

Словно там, под землей, бьется сердце –

Тихо, медленно, в спячке, тайком.

Я срываю печати со входа

И удар получаю в пролом.

На ногах устояв еле-еле,

В кокон силы себя заключив,

Осторожно вдоль контура двери

Веду линию, створ приоткрыв.

«Убирайся!» – мне следует окрик.

Голос ломаный слишком знаком,

Будто в пальцах хрустит позвоночник,

Если выгнуть его колесом.

«Ты узнал меня, старый мерзавец?» –

Через дверь задаю я вопрос.

Он кряхтит. Все ведь понял, предатель.

Дверь, сорвавшись, летит мне в лицо.

Кокон магии выдержал, браво!

Ты меня хорошо обучил.

Моя очередь. Бить буду слабо,

Чтобы милость мою оценил.

Скрестив пальцы, я тело ломаю,

Кости белые лезут из ран.

Зубы сжал – это больно, я знаю.

На меня зря ты руку поднял.

Не сдается. Взметается ветер.

Черной пылью укутано все.

Я не вижу его. Только чую:

Пальцы горло сжимают мое.

Нет, не выйдет! Я срежу их кромкой.

Брызжет кровь, в черноте тонет крик.

Пыль ложится. Пустою котомкой

На полу растянулся старик…