Книга Развод и выжженная истинность, страница 67 – Кристина Юраш

— Я поставлю его перед тобой на колени, — шептал он, беря меня за подбородок. Его дыхание обжигало мои губы. — И всех, кто к этому причастен. Они будут стоять там, где стояла ты. С выжженными коленями и сломанными пальцами. А ты будешь смотреть. Я заставлю чувствовать их каждую секунду боли…

Он поцеловал меня.

Жадно. Мягко. Медленно. Его губы коснулись моих — солёные от моих слёз, тёплые от его дыхания. Я чувствовала его сбившееся дыхание…

— Я выбираю тебя, - обжёг поцелуем шёпот. — Даже с пустотой внутри. Даже без детей. Даже без метки.

Я не ответила на поцелуй. Но и не отстранилась.

— Потому что нет большего наслаждения, чем снова и снова погружаться в тебя… Нет большего счастья, чем слышать твой стон… Нет большего удовольствия, чем ласкать твоё тело… И каждый раз я буду шептать тебе об этом… Пока ты умираешь от наслаждения… А сейчас можешь плакать, реветь, кричать. Я всё выслушаю. Всё стерплю…

Его руки обвили меня — не как оковы. Как якорь.

Я не плакала. Не кричала. Просто обмякла в его объятиях, как тряпичная кукла, из которой вынули набивку. Его подбородок лёг на макушку, дыхание коснулось волос — тёплое, живое, настоящее. Я вдыхала пепел и корицу. Запах дракона. Запах моего дракона.

И впервые за час почувствовала: я не одна в этой пустоте.

Мы сидели на кровати — он прислонился спиной к изголовью, я — между его ног, прижатая к груди. Его сердце билось под моей щекой: тяжело, неровно, с перебоями. Каждый удар — признание. Я здесь. Я с тобой. Я не уйду.

За окном темнело. Пламя в камине переходило от ярко-золотого к тускло-бордовому, отбрасывая на стены тени, похожие на драконьи крылья. Я смотрела на них и думала: это конец. Это правда. Никаких детей. Никаких маленьких ручонок, цепляющихся за доспехи. Никаких глаз цвета весеннего неба.

Пустая колыбель. Навсегда.

Слёзы не шли. Они высохли внутри, оставив соль на веках и ком в горле. Я просто лежала и чувствовала его тепло — как последний луч солнца на снегу перед вечной зимой.

Он не говорил «прости». Не говорил «всё будет хорошо». Просто держал. Его пальцы перебирали мои волосы — медленно, почти незаметно. Иногда останавливались на затылке, массируя напряжённые мышцы. Иногда скользили к шее, касаясь пульса — проверяя: ты жива. Ты дышишь. Ты здесь.

Я закрыла глаза.

И впервые позволила себе не бороться с болью. Просто быть в ней. Как в тёмной воде — не тонуть, а лежать на дне, глядя вверх сквозь толщу.

Прошёл час. Может, два. Я не считала. Время потеряло значение. Осталось только: его дыхание над ухом, моё — на его груди, и эта тишина между нами — не пустая, а наполненная. Ты моя, — говорила тишина. Даже с пустотой внутри. Даже без будущего. Ты — моя.

Скрип двери разорвал завесу.

На пороге стоял Берберт, опираясь на посох. Его глаза — светлые, как зимнее небо — сразу всё поняли. Он просто прислонил посох к стене и тихо, как к раненому зверю, подошёл к кровати.

— Я показал ей, — хрипло произнёс Гельд, не отрывая подбородка от моей макушки. — Про то, что она не сможет иметь детей…

Старик опустился в кресло напротив. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от ожогов — легли на край одеяла. Не на меня. Не навязчиво. Просто рядом.

— Беднаядевочка, — прошептал он, и в этом шёпоте не было жалости. Было сочувствие — тяжёлое, как камень на груди. — Милая, я понимаю, что ты чувствуешь… Но я что-нибудь придумаю. Обещаю. Мы с Ревматизмом уже занимаемся этим вопросом. Я же здесь?