Книга Развод и выжженная истинность, страница 39 – Кристина Юраш

— Пособие! — скомандовал он. — Войдите!

Дверь открылась.

И на пороге возник он.

Гельд.

Не император в парадных доспехах. Не дракон с расправленными крыльями. Просто мужчина. В простой тёмной тунике, с обнажёнными предплечьями. На правом — шрам. Розовый, уродливый, точно такой же, как на моём запястье. Зеркало моей боли. Отпечаток его раскаяния.

Мои глаза расширились. Пульс ударил в виски — раз, два, три — как барабан перед казнью. В животе что-то дёрнулось — не сердце. Глубже. Там, где проклятие выгрызло плоть, осталась пустота. И эта пустота сейчас наполнилась жаром. Предательским, ненавистным жаром.

Тело помнит, — прошептал голос внутри. Тело не умеет ненавидеть. Оно умеет только хотеть.

— Я… я не хочу… его, — выдавила я, не отводя взгляда от пола. От узора на ковре — золотых драконов, сплетённых в бесконечный узор. Те же драконы, что выжжены на стенах тронного зала. Те же, что смотрели, как он выжигал мою метку.

— Что вы сказали? — голос Берберта стал ледяным. Он захлопнул книгу — не резко, а с достоинством. Звук прозвучал как приговор. — Что я слышу от целителя? «Я не хочу лечить»?

Я замялась. Подняла глаза — сначала на книгу, потом на старика. Его лицо было спокойным. Но в глазах — разочарование. Не гнев. Хуже. Разочарование того, кто верил.

— То есть мы выбираем? — его пальцы легли на обложку фолианта. На коже — шрамы от ожогов. От чужой боли, принятой в себя. — Кого лечим, а кого нет? Этого — да, а этого — нет, потому что он причинил боль? Потому что сердце ноет при виде его шрамов?

Он поднялся. Медленно, с болью в суставах — но спина выпрямилась. Не старик. Воин.

— Тогда идите в Академию. Там тоже выбирают. Богатого — лечу. Бедного — нет. Врага — нет. Друга — да. Я не хочу тратить силы и время на человека, который будет выбирать пациента! Вперед! В Академию! Плодить тупость и жадность!

Он замолчал. Посмотрел на меня — не с жалостью. С вызовом.

— Целительство не про прощение. Не про любовь. Оно про боль. Про умение держать в руках чужую боль — даже если эта боль причинена тебе. Особенно — если причинена тебе. Потому что только тогда ты поймёшь: боль не имеет лица. Она просто есть. Как дыхание. Как тьма за окном.

Я смотрела на Гельда.

Он стоял неподвижно. Руки опущены. Глаза — янтарные, с вертикальнымизрачками — смотрели на меня. Не с надеждой. Не с мольбой. С готовностью. Готовностью принять всё. Мою ненависть. Мою боль. Мои руки на своей коже — даже если эти руки дрожат от отвращения.

— Я немного… не это имела в виду, — прошептала я, тяжело дыша. — Просто…

Слова застряли в горле. Как осколки стекла.

Я растерялась. Не от страха. От правды.

Правда была в том, что я хотела прикоснуться к нему. Хотела почувствовать под пальцами его кожу — тёплую, живую. Хотела увидеть, как дрогнут его веки, когда магия пройдёт сквозь нас обоих. Хотела знать: он всё ещё чувствует меня. Даже без метки. Даже после всего.

И эта правда была страшнее любой лжи.

Берберт подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, с мозолями от посоха — легли на моё плечо. Не давя. Поддерживая.

— Я был и на войне, — его голос стал тише, будто рассказывал тайну самому себе. — Лечил врагов. Тех, кто убил моих друзей. Лечил преступников, убийц — чтобы они могли предстать перед правосудием. Целительство не спрашивает: заслуживает ли этот человек жизни?