Книга Наследница двух лун, страница 24 – Пушистый Гений

А потом реальность расслоилась. Каменные стены Лабиринта поплыли, растворились, и я очутилась…

…в старом, убогом кафе где-то на окраине моего родного города. За окном висели свинцовые, низкие тучи, готовые пролиться тоскливым дождем. Люди в безликой серо-черной одежде сновали по улицам, не глядя по сторонам. Те, кто заходил в кафе, бросали на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд и торопливо уходили. Вывески магазинов напротив тускло мигали неоновым агонизирующим светом, будто весь мир медленно умирал от равнодушия.

Над крышами с карканьем пронеслась стая ворон. Я встала и робко шагнула к небольшой группе людей. Они, словно по незримому сигналу, мгновенно рассеялись, растворившись в дверях и переулках. Отчаяние заставило меня протянуть руку, схватить за рукав девушку в простом пальто. Она обернулась, и в ее глазах я увидела не сочувствие, а раздражение и брезгливость. Смутившись, я отпустила ее, а она, не сказав ни слова, скрылась за блестящей дверью дорогого бутика.

Я толкнула тяжелую дверь этого бутика. Звон подвесок оглушительно прозвучал в тишине. Люди внутри — за столиками, у стойки — вздрогнули единым организмом, обернулись и… просто исчезли, как призраки.

В панике я выбежала обратно на улицу. «Хоть кто-нибудь!» — молило что-то внутри. Но люди один за другим пропадали: сворачивали в подворотни, скрывались в метро, захлопывали двери машин. Город, полный движения, вдруг стал для меня стерильной, гигантской пустыней, где я была единственным живым, ненужным существом.

Воспоминания, острые как осколки, вонзились в сознание. Школьные коридоры, гдеменя будто не замечали. Университетская столовая, где я всегда сидела одна. Летний лагерь, где все пары складывались легко, а я оставалась на обочине веселья, и та самая девчонка, что сначала дружила, а потом с улыбкой увела того, на кого я смотрела с надеждой… Лицемерка. Зачем было притворяться, если я так неинтересна? Если любой мимолетный мальчик оказался важнее?

Горький ком подкатил к горлу. Слезы, горячие и бессильные, потекли по щекам. Я крикнула — крикнула отчаянно, в пустоту, в надежде, что этот вопль разобьет стену равнодушия.

В ответ город содрогнулся и потемнел еще больше. С туч хлынул яростный, смывающий все ливень. Я бросилась обратно к кафе, но дверь оказалась наглухо заперта. За стеклом, в сухом уюте, собралась толпа. Увидев мое мокрое, искаженное отчаянием лицо, они разразились хохотом. Единым, глумливым, оглушительным хохотом.

Все были против меня.

Но в глубине, под слоем боли и страха, что-то дрогнуло. Какая-то тлеющая искра вспыхнула яростью.

— А знаете что? — мой голос, сначала хриплый, набрал силу. — Я вас не боюсь! Смейтесь! Я живу эту жизнь не для того, чтобы быть вашей вечной жертвой!

Я рванулась вперед, отчаянно размахивая руками. Часть фигур отшатнулась, растворившись в воздухе. Но самые наглые сомкнули кольцо.

— Не боишься? — ехидно прошипел паренек в толстовке, и его голос звучал прямо у меня в голове. — А если мы расскажем всем, какая ты жалкая и глупая?

— Да, как ты измазалась супом в столовой! — подхватили другие голоса.

— Помнишь, как ты заикалась у доски? Вся школа ржала!

— С тобой никто и никогда не захочет дружить! Ты — ничтожество!

Я съежилась, и старая, знакомая боль снова сжала сердце. А что, если они правы?