Книга Под слезами Бостона. Часть 1, страница 36 – Таша Мисник

– Ник, так будет лучше. Разве ты не понимаешь? Разве ты не хочешь лучшего будущего для своего сына?

– Сейчас ты вспомнила о сыне? Через год ты решила вспомнить о том, что у тебя есть сын? – отец слегка повышает тон, но это наиграно, я слышу, как дрожит его голос. – Так вот, дорогая моя Лиз, кажется, ты забылась, у тебя их два. Два полноценных сына. Эзра и Шейн. И обоих ты бросила ради лучшей жизни, которую искала всегда.

– Да, искала! И ты смеешь меня этим упрекать? Что я видела с тобой, Ник? Работу в офисе, которая убивала меня? Горы грязной посуды и нестиранного белья? Ежедневные обещания, что все наладится? Поэтому ты делаешь меня плохой?!

– Нет, Лиз. Я со всем согласился. Я согласился на развод. Я согласился на все твои требования, но мальчиков я не отдам. Тебе не было до них дела, когда ты крутила роман за моей спиной с Чарльзом – моим боссом, когда получала то, что так хотела. Так продолжай, я не держу на тебя зла. Только не трогай моих сыновей.

– Я забираю Шейна. И если ты не дашь согласие, я снова подам в суд. И поверь, ты против адвокатов Чарльза – ничтожество. Впрочем, каким всегда и являлся.

«Шейна», – отколачивается в груди. И тогда юный Эзра даже не обратил внимания, что о нем речи даже не шло. Он думал, как бы не потерять брата.

– Шейна? Говоришь так, будто он твоя вещь. Будто ты имеешь право решать, где он будет жить. Будто он твой питомец, а не сын! – отец нехарактерно для себя повышает голос. – Ты не претендовала на опеку во время суда. Так что изменилось за год? Зачем тебе потребовался сын? Новый аксессуар к статусу презентабельной семьи политика?

– Либо ты добровольно соглашаешься на мои условия, либо адвокаты Чарльза докажут твою несостоятельность и невозможность содержать двух несовершеннолетних детей на твои прожиточные центы. Выбирай сам.

– Я не буду решать. Спроси Шейна. Если он согласится, я не буду судиться. Он уже довольно взрослый, чтобы решать самому.

– Прекрасно, – она хмыкает, и я слышу цокот ее новых туфель по вычищенной отцом плитке.

– А как же Эзра?

Только собирался красться обратно в спальню, но зависаю на первой ступени лестницы. Цокот каблуков прекращается – значит, мама остановилась и, наверное, даст ответ.

– Он такой же никчемный, как и ты, Ник. Из него ничего не выйдет, – слышу, как она делает разворот, но притормаживает. – И меня зовут Элизабет. Той второсортной Лиз больше нет.

Ее шпильки снова простукивают кухонную плитку и перемещаются на паркет в коридоре, затем растворяются за входной дверью так же, как растворяется образ матери в моих глазах.

Пятнадцать лет назад упал первый блок на могилу Лиз – любящей матери и верной супруги. Через год упал еще один, и я забыл для себя слово «мать». Через четыре года я попытался вспомнить, а потом выбил себе под сердцем татуировку, чтобы больше никогда не забывать, кем на самом деле является Элизабет Кёртис.

***

– Эзра, – О́дин возвращает меня в реальность, и я понимаю, что все это время смотрел сквозь него. – Ты готов дать ответ?

– Передай Чарльзу Кёртису, чтоб сначала поцеловал меня в зад, а уж потом я рассмотрю его заявку.

Подскакиваю на ноги и выметаюсь из места, где мне снова прострелили что-то живое внутри.

Я остыну. Я успокоюсь. Я, скорей всего, сюда вернусь. И О́дин это знает, как знаю и я. Но прямо сейчас этот Эзра, существующий в настоящий момент, готов выжечь себя. Спалить, чтобы снова не чувствовать. И этот Эзра не привык гореть в одиночку. Он привык палить все дотла.