Онлайн книга «Пламя в цепях»
|
– Вовсе нет… – На его новостном канале нет цветных, и он упорно игнорирует все проблемы, связанные с такими, как я или Дэни. Он пишет о гребаной политике и дерьмовых шоу, идущих в прайм-тайм. За эти темы он отвечает. Хочу возразить, но не решаюсь. А также игнорирую тупую боль от оскорблений. Если мой отец – ирландская задница, то и я тоже? Все белые, мы виноваты, что полицейские Бруклина творят беспредел? Пару месяцев назад я перекрасила волосы в темно-красный цвет, чтобы Калеб меньше думал о моем происхождении, и я бы хотела ему помочь. Но чувствую себя такой беспомощной. Подхожу и обнимаю Калеба. Он вздрагивает, обнимает в ответ, и мое сердце сжимается. Я так его люблю… Когда мы окончим школу, то уедем в Лос-Анджелес – я буду покорять Голливуд, а Калеб станет вторым Бэнкси[32]. Мы забудем обо всем плохом. – В субботу шествие против полиции Бруклина. – Калеб нежно переплетает наши пальцы. – Я хочу, чтобы мы пошли. Все наши будут. «Наши», но я мало с кем знакома. Расизм работает в обе стороны – я чужая для близких Калеба. Но его двоюродная сестра Дэниэла мне нравится. Иногда мы гуляем втроем, и я с интересом слушаю, как зажигалка с афрокосичками рассказывает о своих планах: уехать в Лос-Анджелес и выиграть «Американ Айдол»[33]. Дэни всего двенадцать. Я немного завидую: и ее родители, и родители Калеба поддерживают безумные мечты, в то время как мой отец только и говорит, что мне нужно помнить о стабильности, а следующим летом обещает устроить меня на практику. – Мы пойдем? – Калеб целует мои запястья, и я готова последовать за ним куда угодно. – Ты сможешь сделать то, на что не решается твой отец. Рассказать правду. Отец считает: правда никому не нужна. Люди хотят слышать то, что их успокоит. И я видела по телевизору, как страшны протесты, поэтому мотаю головой: – Там опасно, а мы несовершеннолетние. На протест придут журналисты из других изданий, они могут… Калеб меня не слушает. – Мы войдем в историю, Патти. Только подумай. Ты напишешь статью или сделаешь репортаж: отец будет гордиться тобой и одобрит желание стать актрисой. А я сделаю что-то значимое, покажу пример другим. И вместе, – Калеб целует меня, – мы сделаем мир лучше. Что может случиться? Правда на нашей стороне. Он рассуждает категорично, не остается в стороне, думает о других. Он уже сделал мир лучше – мой мир. И в тот момент я не думаю, как безрассудны его решения. Я киваю. Действительно. Что может случиться? Послышался хлопок – велосипедист наехал передним колесом на пластиковую бутылку. Я вздрогнула, очнувшись от воспоминаний. Столько воды утекло… Я больше не хотела переехать в Лос-Анджелес. Перестала мечтать о Голливуде. После смерти Калеба я поняла, что хочу жить в Нью-Йорке – в городе, в котором была счастлива и любима. Сквозь низкие кроны деревьев проникали лучи полуденного солнца, в воздухе витал аромат крепкого кофе, а вдали рычали моторы проезжающих машин. Жизнь в Бруклине продолжалась, словно насмехаясь над моими чувствами. Я прогуливалась по улицам и рассматривала граффити: они украшали многие кирпичные дома, – но ни один рисунок и близко не был похож на самобытное творчество Калеба. Глаза увлажнились, и мне пришлось промокнуть их салфеткой, чтобы не размазалась тушь. Сегодня годовщина смерти моей первой любви. Думала, что пережила потерю, но на смене в магазине едва находилась в сознании – меня тянуло в Бруклин, в прошлое, поэтому я сослалась на плохое самочувствие и отпросилась. Розмари сочувственно кивнула, а меня одолел стыд – неправильно лгать начальнице, но я все равно не смогла бы сосредоточиться на работе. Литература… Книги, как и любое другое искусство, казались мне ложью. Вечная любовь? Счастливый конец? Не всегда и не для всех. |