Книга Абсолютная высота, страница 42 – Александра Полякова

Их спасение обернулось новой, более изощрённой ловушкой. Они были свободны от льда и голода. Но стали пленниками друг друга. Он – её единственным лекарством и самым сильным ядом. Она – его единственным пробудителем и самой мучительной реальностью.

Война кончилась. Началась болезненная, неизбежная зависимость.

Глава 11

Расписание оказалось невыносимым произведением искусства. Оно пришло на планшет в виде календаря с цветными блоками: синие – его визиты, оранжевые – время «декомпрессии» после них, белые – дни полного отсутствия. Как график работы хрупкого и опасного реактора. Леон пытался систематизировать хаос, вложить их связь в прокрустово ложе времени и правил. Это было трогательно и ужасно.

Аня подчинилась. Её собственное выживание зависело от предсказуемости. В дни его визитов она готовилась как к операции: легкая пища, медитация, двойная доза блокаторов, которые притупляли остроту, но делали её мир ватным и далёким. Она надевала простую, мягкую одежду из натуральных тканей, чтобы минимизировать тактильные раздражения. Она превращала пентхаус в храм тишины – выключала все фоновые системы, зашторивала часть окон, создавая полумрак.

И всё равно, когда лифт мягко гудел, возвещая его прибытие, её сердце начинало биться с такой силой, что казалось, вырвется из груди. Это была не любовь. Это была предчувствие погружения.

Он входил всегда одинаково: замерший на пороге на секунду, как бы сканируя пространство на предмет её присутствия и её состояния. Потом – несколько осторожных шагов внутрь. Он никогда не приносил ничего – ни цветов, ни еды. Его присутствие было единственным и исчерпывающим даром и испытанием.

Первые визиты были краткими, почти ритуальными. Он сидел в кресле у окна, она – на диване в другом конце комнаты. Они говорили о нейтральном: о работе систем в доме, о новых фильтрах для воздуха, которые он установил, о погоде над Цюрихом. Его голос был ровным, но под ним, как под тонким льдом, клубилась река напряженности. Аня чувствовала каждый его микроволну сдерживания. Это было похоже на сидение рядом с тикающей бомбой, где каждый тик – это всплеск подавленной эмоции: желание спросить, страх спросить, потребность коснуться, ужас перед прикосновением.

Он смотрел на неё, и этот взгляд был уже не холодным анализом. Он был голодным. Он впитывал каждую её черту, каждый жест, как человек, выброшенный на необитаемый остров, впитывает вид паруса на горизонте. И эта голодная, болезненная сосредоточенность обжигала Аню сильнее любой ярости. Она чувствовала себя объектом, святыней и раной одновременно.

Постепенно дистанция сокращалась. Не по договорённости. Стихийно. Он начинал ходить по комнате, его энергия не могла быть заперта в кресле. Он задавал вопросы, которые уже не были нейтральными.

– Что ты чувствуешь, когда я вот так смотрю на тебя? – спросил он однажды, остановившись посреди гостиной. Солнечный луч, пробившийся сквозь облако, резал его фигуру пополам, оставляя половину в свете, половину в тени.

Аня закрыла глаза, позволив ощущениям накрыть себя. – Напряжение. В шее, в плечах. Как будто ты несешь невидимый груз и боишься уронить его. И… жар. Здесь. – Она приложила руку к своей грудине. – Не физический. Эмоциональный. Как сконцентрированный свет. Он… щиплет.