Книга Черное дерево, страница 135 – Мерседес Рон

Элизабет повернулась к моей сестре, которая разговаривала с Питером; он принес ее компьютер, мобильный телефон и огромную плитку шоколада. Мы были в больнице – Габриэлла сломала лодыжку, причем даже не помнила, каким образом. Вечером ей предстояла операция. Я с ужасом думала о том, что ее накачали наркотиками до полного беспамятства.

– Я никогда не прощу того, что он сделал – бросил меня в опасности и собирался продать подороже. Знаешь, он ведь купил мою мать. Как лошадь или корову.

Я думала о ней, понимая, что так и не узнала, что с ней случилось, кто ее убил. Тем же утром я встретилась с Никой и ее матерью. Обе были сильно напуганы; они не знали, что их теперь ждет, но я заверила, что им не стоит беспокоиться по поводу работы. Отец оставил мне кучу денег, и я собиралась выплатить им компенсацию за все пережитые страдания. Я заверила Нику, что постараюсь найти работу для них в какой-нибудь знакомой семье, с очень хорошей зарплатой. Я убеждала ее заниматься тем, чем хочется. Она была молода и заслуживала достойного будущего, возможности учиться, работать, рисовать. Делать все, что захочет, а я буду рядом и помогу.

– Ты даже не представляешь, какое это счастье – знать, что ты избежала участи вроде моей, – сказала Нейти, обнимая меня. – Прости, что я была так груба с тобой, ты этого не заслуживала, но я лишь старалась защитить тебя.

– Я все понимаю, Нейти, – ответила я, обнимая ее. – Моя мать поступила бы так же ради Ники.

Нейти снова обняла меня и сжала мои руки в ладонях.

– Если бы я могла рассказать тебе о ней, о ее жизни! Но, после того как она уехала с твоим отцом, я больше ее не видела. Она не отвечала на письма, подозреваю, они даже до нее не доходили.

Это вполне вписывалось в образ авторитарной личности вроде моего отца. Ему уж точно не хотелось, чтобы у матери была подруга, которой она могла рассказать, как ужасно с ней обращаются.

Мы распрощались, и я сказала, что скоро они получат круглую сумму, которая поможет им жить дальше. Мы пообещали, что будем встречаться, а когда я пригласила их приезжать в Нью-Йорк в любое время, у Ники, представившей, как мы гуляем по Пятой авеню, загорелись глаза. Она дала слово приехать как можно скорее.

Это было самое малое, что я могла для них сделать.

Я вернулась к реальности и посмотрела на Элизабет – она достала из сумочки потрепанный блокнот в кожаном переплете – из тех, что закрываются на ремешок.

– Я нашла этот дневник очень давно, он был спрятан среди вещей твоей матери. Твой отец постарался избавиться от ее вещей; он говорил, что они пробуждают дурные воспоминания. Я знала, что когда-нибудь ты захочешь узнать о ней, и сохранила дневник. Я никогда его не читала, ведь он предназначен не для меня, но я надеялась однажды передать его тебе, а уж ты сама решишь, что с ним делать.

Она протянула мне дневник, и, взяв его в руки, я почувствовала, как что-то сжалось у меня внутри.

Моя мать там, со мной. Я это знала, чувствовала.

– Спасибо, Элизабет, – сказала я, и у меня заныло сердце.

Я прижала дневник к груди, словно обнимала маму.

– Не за что, малышка, – улыбнулась она со слезами на глазах. – Ты же знаешь, что я всегда с тобой, правда? Пусть у тебя больше нет родителей, но во мне ты найдешь любящую мать. Я никогда не забуду тот день, когда мы познакомились. Твои зеленые глаза, косы до пояса. Ты не выпускала из рук балерину Барби, даже когда мылась.