Книга Слоновая кость, страница 72 – Мерседес Рон

Когда пилоты и две стюардессы заняли места и сообщили, что мы собираемся взлетать, я отстегнула ремень безопасности и прошла до конца самолета. Плюхнулась рядом с Себастьяном, который в этот момент, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, слушал музыку на сером iPod. Когда он почувствовал, что сажусь рядом, не открыл глаза, но заговорил спокойным голосом:

– Вернись на свое место, Марфиль.

Затянула ремень безопасности.

– Здесь виды лучше.

Себастьян открыл глаза и посмотрел на меня так, будто сморозила глупость.

– В этом самолете восемь мест, тебе обязательно нужно было сесть со мной? Недостаточно того, что я все чертовы дни словно приклеен к тебе?

Судя по его тону, он, казалось, уже был сыт по горло тем, что ему нужно меня защищать. Неужели уже успела высосать из него все соки? Отец говорил, в этом мне нет равных.

– Взлет и посадка меня пугают, – сказала я, глядя в иллюминатор.

На самом деле чувствовала себя паршиво: все, чего хотела, – быть с ним, а он, казалось, устал от того, что целыми днями кручусь вокруг него. Встала, намереваясь вернуться на прежнее место, но он схватил меня за руку и потянул, чтобы снова села.

Он снял наушники и посмотрел на меня:

– Чего именно ты боишься?

Посмотрела в его глаза: светло-карие, с золотисто-медовой кромкой вокруг зрачка, когда солнце светило в полную силу, как в тот момент. Был закат, и самолет купался в слепяще-огненном зареве, от которого болели глаза. Казалось, что вижу, как Себастьян впивается в меня взглядом, но не так, как обычно: теперь он смотрел на меня с восхищением, ибо я знала, что он видит. Когда солнечный свет падал на меня вот так, изумрудный цвет радужки становился почти таким же прозрачным, как вода в ручье, и, если хорошо присмотреться, можно было заметить три бирюзовые крапинки в левом глазу.

Себастьян ничего не сказал, – ни замечания, ни комплимента, – и я это оценила. Почему? Потому что это выходило за рамки обыденности. Когда все, кто тебя видит, только и делают, что льстят, комплименты теряют силу. Уже ожидаешь чего-то подобного и не чувствуешь, что к тебе относятся по-особенному.

– Однажды во время перелета в Испанию самолет попал в бурю, которая едва не разорвала его на части. Летели отец, я, мачеха Элизабет и сестра Габриэлла, которой тогда было всего три. Они сидели в креслах впереди, – сказала я, указывая на группу из четырех кресел, стоящих попарно друг против друга, с небольшим столиком посередине, который находился в нескольких метрах от нас. – Поскольку они хотели, чтобы Габриэлла спала во время полета, уложили ее на два кресла, поэтому мне пришлось сесть здесь. Когда самолет начало трясти, капитан попросил оставаться на месте, пристегнув ремни, и даже не думать вставать с места. Я была одна, и самолет раскачивало во все стороны. Так испугалась, что самолет расколется на две части, отрезав меня от родных, что начала кричать и плакать, умоляя отца подойти. Габриэлла проснулась, рыдала и издавала адские вопли. Элизабет пыталась ее успокоить, пока отец орал на пилотов, требуя объяснить, что, черт возьми, происходит. Поскольку никто не обращал на меня внимания, я отстегнула ремень. Была до смерти напугана, хотелось подойти к папе и крепко взять его за руку. Самолет попал в ужасную турбулентность как раз в тот момент, когда я встала с места. Она была такой сильной, что меня подбросило, и я ударилась головой о косяк двери, которая наконец открылась от всей этой тряски.