Книга Красавица и свекровище, страница 55 – Евгения Серпента

— Глупости, Люся, — сердится моя мама, когда я говорю ей об этом. — С чего ты вообще взяла, что твоя свекровь что-то против тебя имеет? Я бы скорее сказала, что ей на тебя глубоко наплевать.

— Иногда мне кажется, что это тебе на меня наплевать. — Я начинаю пениться от злости. — Ты вечно на его стороне.

— Ну что ты несешь? Люська, ну просто зла не хватает! Тебе достался прекрасный парень. Порядочный, ответственный, неглупый, за тебя волнуется и за ребенка. Красавчик, в конце концов. А ты все кобенишься, все тебе не так и не эдак.

— Прекрасный? Может, ты сама на него глаз положила?

Она смотрит на меня так, что я прикусываю язык и втягиваю иголки.

— Не будь ты беременна, схлопотала бы за такие слова по морде.

Поднявшись резко, мама встает и идет в прихожую. Дверь хлопает так, что я вздрагиваю.

Кажется, я и правда перегнула палку. Как там было? Куплю инвалидную коляску и фильтры для базара?

На столе принесенная мамой мерзко-полезная творожная запеканка с какими-то ягодками. Наверняка предварительно со всех сторон сфотографированная и выложенная в сеть. Выбросить? Или оставить — пусть Ник ест? Могу даже поковырять и сказать, что не пошло.

Его снова где-то носит. По делам. Какие, интересно, у него могут быть дела?

Запихиваю запеканку в холодильник. Долго смотрю в его внутренности, забитые полезняшками. Почему я так не люблю всю эту зожную еду? Может, потому, что ее пихали в меня с самого детства? Из чувства противоречия? Это называется детской психотравмой. Теперь уже не исправишь.

А вот подправить настроение способ как раз есть. Почему бы и нет? Я просто гулять иду. Мне надо дышать воздухом, все говорят — и врачи, и интернет. А если кто-то оставляет жену одну, то нефиг потом жаловаться.

Одеваюсь, честно дохожу до сквера, сижу на скамейке. Смотрю на птичек. На мамаш с детьми. Пытаюсь представить себя с коляской — скоро ведь уже.

Господи, какая тоска! Откуда вообще у людей берется любовь к ребенку? Только потому, что он часть тебя? Меня это нисколько не воодушевляет. Ах-ах, чудо новой жизни! Сначала носишь эту новую жизнь с массой неудобств, потом рожаешь в муках, а потом она только и делает, что орет, ест, писает и какает. И столько в нее нужно всего загрузить, чтобы хотя бы разговаривать с ней можно было. А потом этот ребенок вырастет и скажет, что ты старая тупая курица, ничего не понимающая в жизни.

А может, это вообще во мне не заложено — материнские чувства? Ну есть же люди, которые цвета не различают. Или запахи. Или слуха музыкального у них нет. Может, мне не дано?

Но, с другой стороны, откуда мне знать? Ведь ребенка-то еще фактически нет. Хотя он и есть. Ребенок Шредингера. Когда родится, только тогда и узнаю.

Маму сейчас лучше не трогать. Поэтому достаю телефон и пишу бабке Ника:

«Ксения Валентиновна, добрый день. Как у вас дела?»

«Здравствуй, Люся. Был небольшой гипертонический криз. А так все нормально. А у тебя? Как самочувствие?» — отвечает она сразу же.

«И у меня нормально. А можно вам один деликатный вопрос задать?»

«Задавай».

«Скажите, а вы вашего сына сразу полюбили или только после рождения?»

Точки прыгают долго. Я ее шокировала? Да нет, вряд ли.

«Интересный вопрос, — наконец отвечает она. — Нет, не сразу».

«Спасибо! Для меня это важно».

Ну вот, значит, я не одна такая, можно особо не париться. Родится — тогда и посмотрим.