Книга Красавица и свекровище, страница 48 – Евгения Серпента

Надо сказать, Ник меня удивил. Кто бы подумал, что он может быть таким… хамом трамвайным. Казался-то спокойным, мягким. Вполне подкаблучником, которого можно дергать за веревочки.

Я пожаловалась маме. Разумеется, всего говорить не стала. Сказала, что мне было нехорошо, а Ник грубо со мной разговаривал и вызвал скорую. И что? Она встала на его сторону! Мол, правильно сделал, что вызвал. А мне надо быть поспокойнее, наверняка ведь сама его спровоцировала.

Вот так вот! Родная мать против меня. Может, еще усыновит любимого зятя?

Зато бабка Ксюша мне как раз посочувствовала. Написала, спросила, как у меня дела. Я ей тоже пожаловалась, но аккуратно. Мол, Ник расстроился из-за матери, а я из-за того, что тот расстроился. Она начала расспрашивать, что там случилось. Если б я знала, рассказала бы, конечно. Хоть с кем-то зубы поточить. Тем более о свекровь.

Звонок — из клиники, где я наблюдаюсь. Туда уже сообщили, что был вызов скорой. Не зря врач обменку смотрел. Интересуются самочувствием, предлагают прийти на внеплановый осмотр. Отбрехиваюсь, что просто закружилась голова, а муж испугался. Звонок злит меня еще сильнее. Оправдывайся теперь из-за этого идиота!

От мысли, что вся моя жизнь закончилась, становится холодно. Ну не в буквальном смысле закончилась, конечно, но я вдруг понимаю, что ничего интересного в ней больше не будет. Рожу ребенка, буду его растить, вместе с Ником. Ребенок вырастет, я состарюсь и умру. И все.

Господи, какая тоска! А ведь казалось, что впереди еще столько всего. И даже если мы с Ником разведемся, все равно моя жизнь прежней уже никогда не будет. Потому что стану кем?

Правильно, мамашей.

Мамаша — это что-то такое толстое и скучное. А если и не толстое, то все равно унылое. Пеленки, горшки, садик, школа… А все чертов Ник. Он виноват. Не можешь вовремя вытащить, так и не трахайся без резинки тогда. А потом еще нос в мусорник сунул с какого-то перепугу. Так бы сделала тихонько лекарственный аборт,никто бы и не узнал. И замуж не надо было бы выходить.

Интересно, ребенок знает, что я о нем думаю? Что нисколько его не хочу и не жду? Что он для меня лишь досадная оплошность, испортившая жизнь? Может, мне и удастся полюбить его, когда он родится, но сейчас — точно нет. Что там можно любить? Головастик, который поселился в животе и сосет из меня соки.

А ведь и я когда-то была такой! Сложно поверить.

Ник как уехал куда-то с утра, так и пропал с концами. А если мне и правда станет плохо? Ну ладно на меня ему плевать, так над ребенком же трясется.

Мне снова становится жаль себя и снова хочется плакать — уже по-настоящему, не для демонстрации. Ну почему у меня все так по-дурацки складывается?

Ладно, пока Ника нет, сбегаю в пекарню. Хоть какая-то радость. Главное, сильно не увлекаться, а то разожрусь, как корова, будет вообще трындец. Точно, толстая клуша.

Надеваю сарафан, слегка подкрашиваю глаза, спускаюсь. За стойкой какой-то новый мальчик, раньше его не было, работала девушка. Улыбается мне, принимая заказ, я улыбаюсь ему.

Боже, на свете, оказывается, еще есть и другие мужчины, кроме душнилы Ника! Мужчины, которые смотрят на меня с интересом! Жаль только, что обручалка на пальце этот интерес срезает. Надо будет снять. Скажу, что пальцы отекают.

Сажусь за столик, туплю в телефон, искоса поглядывая на него. Как ловко он все делает! Пекарня маленькая, он один и принимает заказы, и разносит. Подходит, ставит передо мной бамбл, манговый чизкейк и блюдечко с двумя разноцветными макаронами.