Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 86 – Евгения Серпента

Все, дело сделано. И будь что будет.

Боженька, помоги, а? Пусть все будет хорошо, ладно? Ну хотя бы у Лики, если у меня такая задница.

Лика

Приличные люди в такой ситуации говорят «о боже» или визжат от радости, а неприличная Лика… выдает всякие неприличные слова.

— Откуда ты взялся, Дань?

Он молча берет коробку, ставит ее на лавку и обнимает меня так, что я жалобно пищу. И висну у него на шее. Наверно, со стороны мы выглядим как те малолетки в кино, на которых я смотрела и бурчала про себя брезгливо: ну вы тут перепихнитесь еще.

Вы не понимаете, это другое. Когда у тебя — это всегда другое. Не такое, как у всех прочих.

На нем дико мятый льняной костюм с черной футболкой под пиджаком. Ну кто надевает лен в дорогу, а? На асфальте тоскует спортивная сумка с логотипом «Зенита».

— Ну так что, будем выяснять, откуда я взялся, или пойдем к тебе?

— Так откуда ты взялся?

Достаю из кармана ключи, беру коробку, открываю дверь.

— Из Питера, откуда еще. — Он поднимает сумку, идет за мной.

Внутри все мелко дрожит, живот горит, соски — без лифчика же! — красноречиво топорщат ткань. Его штаны выглядят… тоже очень пикантно. Интересно, мы хоть до квартиры доберемся?

В лифте кошусь на зеркало. Божечки-кошечки, на кого же я похожа?! Зато дома чисто. Как будто знала. А может, и знала?

Смотрим друг на друга, не отрываясь.

— Что, не выдержал? — цепляюсь за лацкан пиджака. Все равно уже мятый!

— Я спросил, ты ответила.

— У меня билет на воскресенье. На вечер. На поезд. В Питер.

Его губы на моих — плавлюсь, растекаюсь, исчезаю. Жаль, что живу не в пентхаусе. Или не жаль? Лифт останавливается. Открываю дверь квартиры, не попадая ключом в замок. Коробку на тумбочку, стряхиваю сланцы. Его сумка где-то в углу. Прямо там, в прихожей, нетерпеливо срываем друг с друга одежду.

Какие разговоры, о чем? Все потом! Сейчас только одно — раствориться друг в друге. Пять дней — как будто целая вечность.

Когда видишь что-то такое в фильме или в книге читаешь, это смешно и неловко. Вам что, до кровати не дойти? Когда сами… ну да, это другое.

Да, прямо здесь и сейчас!

— Я думал, с ума сойду! — задыхаясь, обжигая дыханием ухо.

— Я тоже.

— Не могу без тебя!

— Я тоже.

— Моя!

— Да…

Извиваюсь под его руками и губами, как змея. Втираюсь, вжимаюсь, вжираюсь в него. Ближе, теснее, чтобы ни малейшего зазора. Чтобы реально в одну плоть. И в однукровь — чтобы перетекала по жилам, от одного сердца к другому и обратно. Пульс — в унисон.

— Лика-а-а… — шепотом влажным, как кожа, покрытая испариной.

Слизнуть ее — горьковато-соленую, пахнущую морем и желанием. Кончиком языка от шеи до груди. Соски твердые, как леденцы, но не задерживаюсь, опускаюсь ниже. Веду пунктир коротких, как точки, поцелуев, а за ними — длинную тонкую черту, по всему твердо вставшему члену.

— Нет… потом! — Данила рывком поднимает меня, коротким жестким поцелуем впивается в губы и тут же отпускает. — Не могу больше!

И я тоже! Какие там прелюдии и ласки! Все эти пять дней были одной сплошной прелюдией, долгой и мучительной. Одно движение — и кончу, взорвусь, разлечусь звездной пылью до самых краев вселенной.

Ну и пусть! Оно того стоит!

Как будто кадр вырезан из пленки: только что были в прихожей, у зеркала, глядя на наши отражения, — и уже на кровати, сплетаясь руками и ногами в тот самый узел, который только мечом и разрубишь. Одним коротким и резким движением навстречу — принять в себя, поймать, не отпускать. В одном ритме, входя друг в друга, заполняя собою, соединяясь в одно целое, как кусочки пазла.