Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 23 – Евгения Серпента

— Done*. Начало в восемь. Еще вагон времени. Будем дальше ноги глушить?

— Давай, — кивнула я, пытаясь унять дрожь внутри. — Что тебе показать?

Лика задумалась, гоняя по тарелке крошку.

— А покажи мне твое детское. Не систему всякую с большим двойным, а совсем детство. Где вы жили, где гуляли. Ну всякое такое.

Это был глубинный пласт. Такое теплое, светлое. Когда папа был жив. И дедушка. Мы с Олегом любили вспоминать именно эти годы — последние советские. Сравнивать, как все было в Москве и в Питере.

Для кого-то это был адов застой и жажда перемен, а для меня утренники в детском саду, елки в Планетарии и фруктовое мороженое за семь копеек. А густой сливовый сок из стеклянного конуса в «Гастрономе»? А сырные палочки в замасленном бумажном пакете? А звон пятаков, падающих в лоток разменного автомата?

Тайными проходами и переходами мы вышли на Первую линию, оттуда на Стрелку. По Биржевому мосту — на Петроградку. Вот оно — царство моего детства. Петропавловка, Александровский парк, театр «Балтийский дом» — когда-то Ленинского комсомола, зоопарк... По этой вытянутой дуге мы гуляли с родителями. Когда у меня были каникулы — осенние, зимние, весенние, папа брал отгулы и мы проводили время вдвоем. Куда только не ходили и не ездили!

А вот и родная Зверинская — я обожала ее и за название тоже. Детского сада, куда меня водили, давно уже не было, а вот школа никуда не делась. Она там находилась аж с дореволюционных времен — училище святой Елены.

— Лик, ты представляешь, я окончила школу с углубленным изучением химии! Где я, а где химия?

— И как же? — удивилась она.

— Ну вот как-то так. Я отличницей была, поэтому четверку натягивали.

Время бежало незаметно. Мы обошли едва ли не всю Петроградку. Сколько всяких историй я ей рассказала — о себе, о родителях, о бабушках и дедушке. Конечно, рассказывала и раньше, но в Москве это все было не то. Не так. Как будто не совсем живое. И я видела, что Лика слушает не с вежливым интересом, чтобы сделать мне приятное, но с самым настоящим, неподдельным. Словно все это касалось ее лично.

— Ма, уже седьмой час, — сказала она, когда мы шли по Каменноостровскому, который так и остался для меня Кировским. — Давай мы где-нибудь перекусим и поедем уже в клуб.

Волшебство развеялось, и мне снова стало страшно. Так страшно, что задрожали пальцы.

Мы зашли в маленький итальянский ресторанчик, заказали какую-то пасту.

— Мазер! — Лика прижала мою руку к столу. — Все будет хорошо, правда. А даже если и нет, ты просто закроешь эту тему.

— Надеюсь, — через силу улыбнулась я и намотала на вилку ком фетучини.

Лика

На самом деле это было какое-то наитие, что ли? То, что я попросила маму показать Питер ее детства. Ее студенческая молодость — это тоже интересно, но надрыв, напряжение чувствуются и передаются мне. А я сейчас сама как еж, вывернутый иголками внутрь. Хочется чего-то теплого, спокойного. Хочется погреться на солнце.

Ее детские воспоминания — именно такие. Теплые и светлые. Радостные. Она улыбается, а вместе с ней улыбаюсь и я. И что удивительно, мама и раньше много рассказывала о своих родителях, о бабушках и дедушке, но все это было чем-то таким абстрактным. Мои прадедушка, дедушка и одна прабабушка умерли до моего рождения, другую я хоть и застала, но совсем не помню. Бабушку, питерскую, которая внезапно стала белградской, видела от силы пару раз в год, она для меня почти чужой человек.