Книга Как я перепутала номера, страница 5 – Tommy Glub

Мама на фоне тихо смеется.

— Он с самого утра проверял баланс на твоей карте, — шепчет она заговорщически, будто выдает мне страшную тайну. — Ужасно боялся, что ты там без утреннего латте останешься или, не дай бог, на чем-нибудь сэкономить придется.

Я прислоняюсь спиной к теплому боку машины, закрываю глаза на секунду и чувствую, как внутри разливается огромное, всеобъемлющее, почти осязаемое счастье. Оно заполняет грудь до краев, поднимается к горлу, щиплет глаза. У меня самая лучшая, самая невозможная, самая замечательная семья во всей вселенной. Папа, который в свои пятьдесят с лишним до сих пор искренне верит, что может защитить меня от любых невзгод одной лишней тысячей на банковской карте. Мама, которая всегда безошибочно знает, как разрядить его чрезмерную заботливость мягкой шуткой, и при этом сама волнуется ничуть не меньше, просто прячет это за смехом и шутками над папой. Они — мой надежный тыл, мой настоящий дом, моя самая прочная точка опоры в этом непредсказуемом мире.

— Спасибо вам огромное за все, — говорю я тихо. — Люблю вас обоих так сильно, что даже словами не передать.

— И мы тебя, зайка, больше всего на свете, — отвечают они почти хором, их голоса сливаются в один, и я слышу, как мама звонко чмокает воздух, посылая мне поцелуй через десятки километров, а папа добавляет с привычной серьезностью:

— Если вдруг что-то случится, что угодно — звони сразу, не раздумывая, хоть в три часа ночи, хоть в пять утра, поняла меня? Я всегда на связи.

— Да все будет просто замечательно, обещаю вам, — успокаиваю их, хотя прекрасно знаю, что папу это не успокоит ни на грамм.

— Артем Ларин там, кстати? — вдруг спрашивает папа.

Я кошусь через плечо на черный «Гелендваген», угрожающе поблескивающий на другом конце парковки.

— Судя по машине, определенно да.

— Отлично, прекрасно. Я его отцу, Игорю Васильевичу, уже сказал вчера, что ты тоже будешь там отдыхать. Если вдруг что — обращайся к Артему, он присмотрит. Игорь Васильевич его предупредил.

Я мысленно закатываю глаза так, что они едва не совершают полный оборот,но улыбаюсь еще шире. Папа и его неистребимая, неутолимая потребность держать абсолютно все под своим контролем. Мама на фоне негромко фыркает — я почти вижу, как она качает головой.

— Пашенька, дорогой, ей двадцать два года уже. Она взрослая самостоятельная девушка, а не маленький ребенок. Она едет не в пионерский лагерь с ночевкой.

— И что с того? — парирует папа без малейшей тени сомнения в голосе. — Хоть сорок ей будет, хоть шестьдесят — она все равно навсегда останется моей маленькой девочкой. Это не обсуждается.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — смеюсь я в голос, и несколько человек на парковке оборачиваются на звук. — Все, родные мои, мне уже пора бежать, заселяться надо. Целую вас крепко-крепко-крепко.

— И мы тебя, солнышко наше! Отдыхай там за всех нас троих, засыпай от счастья, ешь вкусности, ни в чем себе не отказывай! — кричит мама напоследок так громко, что я немного отодвигаю телефон от уха.

Сбрасываю вызов и убираю телефон обратно в сумку, но еще несколько секунд просто стою, глядя на сосны и горы вокруг. В груди разливается такая нежность, такая глубокая благодарность за этих двоих людей, что хочется обнять весь этот пансионат целиком, все сосны до единой, и даже тот претенциозный черный «Гелендваген» высокомерного Артема. У меня есть они. У меня есть мама и папа, которые любят меня так сильно, так безусловно, так всеобъемлюще, что это чувствуется даже сквозь расстояние.