Книга Дочь предателя, страница 91 – Диана Фад

Теперь этот зверь, больше похожий на ходячую по дому черную лохматую шапку, завывал так, что впору повеситься.

Дашку, щенок тут же выбрал для себя главной и садился у лестницы, скуля, когда та убегала наверх. Сам подняться он еще не мог, вот сидел и пел свою слезливую песню. Конечно, Рита тоже стала получать от дочери в два раза больше фотографий щенка, так что вечер у всех был занят.

Перед сном хотел позвонить Рите, но не стал, хотя у нас была разница в два часа по времени, и она еще не спала. Тупо пялился полночи в потолок, вспоминая разговор с Агафоновым. Все больше убеждался, что я ничем не лучше этого подонка. Пусть смерть Смирнова снята с меня, но другое... Если сейчас отмотать все лет на десять назад, я смог начать все сначала, прожить жизнь по-другому. Если бы все вернуть и жить без предательства, а просто любить Риту, создавая с ней настоящую семью. Жаль, что время мне не подвластно, жаль, что я такойурод.

Вернулся из Москвы и сразу к Рите в клинику. Захожу тихо в палату, боясь разбудить, но кровать пуста. Пугаюсь этой пустоты до чертиков, мало ли что могло случиться. Рывком открываю дверь в ванную и вижу Риту в одном полотенце и с расческой в руках. Такая она стала худенькая, почти прозрачная. Смотрит на себя в зеркало, проводит рукой по коротким волосам. Такая нежность заливает, что хочу подскочить, сжать что есть силы, зацеловать всю.

— Мне нужна машинка и платок, — не глядя на меня, говорит с обреченностью в голосе.

Встаю за ее спиной, встречаюсь глазами в зеркале. Ее плечи подрагивают, того и гляди разрыдается.

— Надо, так надо, — говорю ей, подхватываю на руки и несу в кровать.

Затем вспоминаю, что внизу есть специальный магазин с платками и бегу туда. Выбираю несколько штук разной расцветки и возвращаюсь к Рите, спросив у медсестер машинку для стрижки.

Веду аккуратно машинкой по голове Риты, оставляя короткий ежик. Пока стригу, так и хочется поцеловать в эту тонкую шею, плечо. Соскучился? Возможно. Меня не было пять дней, а я возвращался словно домой, будто мой дом теперь там, где Рита.

А дальше я ее целую. Просто разворачиваю к себе и накрываю ее губы своими. Нежно касаюсь тела, сдергивая полотенце, губами пробую кожу, ласкаю языком. Я словно голодал все эти годы, а теперь смакую жадно, пробую на вкус, забывая обо всем. О том, что мы в больнице, о том, что в палате, куда может кто-то войти. Мы оба не можем остановиться, даже мысли такой не возникает. Я сжимаю ее тонкую талию, зацеловываю все ее раны, стараясь излечить. Я отдаю ей всего себя, соединяясь с ней на каком-то подсознательном уровне. И когда это происходит, когда я уже в ней, ловлю губами наш стон, запивая ее приглушенным криком.

Возможно, я делаю нам больно еще раз, открывая зарубцевавшиеся от времени раны. Я перекраиваю их по-новому, вскрывая уродливый шрам, заклеивая тонкой полосочкой. Настолько тонкой, что она становится еле видной. Рита не простила меня, но наша близость совсем другая. Это не просто совокупление с животным рычанием и укусами до крови, нет, я просто в ней пропал, утонул, погиб. Настолько, что чувствовал, как соединился с ее душой, обжегся и вступил в это пламя, сгорая вместе с ней. Близость вопреки, ломая всечеловеческие принципы о прощении и мести. Это не банальный голод двух тел, это нечто большее и настолько прекрасное, что сам не замечаю, что в глазах стоят слезы.