Книга Он мой Июль, страница 21 – Евгения Ник

Она оплачивает счёт, оставляет щедрые чаевые, и мы молча выходим из ресторана. На Ильину запрещаю себе смотреть. Воздух тёплый, но вот странность, внутри мне холодно. Мы не обсуждаем, на чьей машине поедем, просто идём к её Мерседесу.

Молчим почти всю дорогу. В салоне играет музыка. Что-то мягкое, нецепляющее внимание и уж тем более не запоминающееся.

Лифт поднимает нас на один из верхних этажей. Когда она открывает дверь своей просторной квартиры, наполненной запахом её духов, я будто захожу в другой мир. Из которого уже не выйду тем же человеком, которым был.

Мари лёгким движением скидывает с себя туфли.

— Выпьешь? — спрашивает она, проходя вглубь квартиры.

— Если есть виски, то наливай, — говорю чуть громче и следую за ней.

Она смеётся, проходя в гостиную. Подходит к бару, достаёт бокалы и бутылку алкоголя. Перемещаемся на кухню. Она передаёт мне виски, чтобы я открыл бутылку.

— Разлей по бокалам, я пока достану лёд, — бросает спокойным тоном.

Звук льющейся жидкости приятно щекочет слух, затем к столу подходит Лутецкая и небрежно бросает в бокалы лёд, отчего алкоголь немного разбрызгивается. Но никого это не волнует. Наоборот, мы только усмехаемся, затем чокаемся и пьём залпом. А через пару минут её пальцы уже скользят по моим рукам.

— Жаль, что у нас с тобой без любви, Заиграев, — говорит с каплей тоски в голосе.Встаёт со стула, подходит ко мне вплотную, тянется вперёд и впервые в жизни целует меня в губы.

Я будто проваливаюсь в её поцелуй. Не страстный, не голодный, нет. Он какой-то… бережный. Неожиданно тёплый. Почти домашний, если так вообще можно выразиться. Она касается моих губ осторожно, словно не уверена, что имеет на это право, и от этого мне становится только хуже. Зачем? Зачем мы вообще это делаем?

Перед глазами тут же мелькает Ильина. Какого чёрта тебе-то здесь надо? Свали из моей головы мелкая стерва!

Внутренне закипаю. Сам себя отравляю яростью. Подрываюсь со стула, хватаю Лутецкую за талию, притягиваю ближе, поднимаю и сажаю на стол, чувствуя, как шорох ткани её платья скользит по моим рукам. Она выдыхает, слегка откидывает голову назад, а потом снова смотрит на меня снизу вверх. Взгляд мутный, тяжёлый. Неясно, от виски или чего-то другого.

— Ты уверен, Заиграев? — тихо спрашивает, но уже расстёгивает первую пуговицу на моей рубашке.

— Нет, — честно признаюсь, наклоняясь к её уху. — Но мы ведь должны закрыть Гештальт. Сама хотела.

Мари замирает. Её пальцы слегка дрожат, но она быстро берёт себя в руки — распахивает рубашку, обнимает меня за шею и шепчет:

— Давай сделаем это.

Замираю буквально в паре сантиметров от её губ. И чувствую тошнотную пустоту, которая начинает расползаться внутри.

Не включается.

Никакой искры и желания. Только тупое, сопливое «не надо». Это не она.

— Мари, — говорю спокойно. — Давай не будем. Я не могу. Не с тобой. У нас ведь совсем другое, и ты это понимаешь. Вышло хреново.

Отхожу от неё, сажусь на стул, упираюсь локтями в колени, давлю на виски ладонями, держу башку, чтоб не развалилась.

— Придурок, — говорит она тихо. Без упрёка. Как будто знала, что я остановлюсь. — Илья, я рада, что ты начал меняться, но она… та девушка… Может, не лучший вариант?

Я не отвечаю. Смотрю в пол.

— Вот именно, — выдыхаю. — Кажется, я полный придурок.