Книга Другая семья моего мужа, страница 13 – Лу Берри

Рудольф посмотрел в ответ с нескрываемым раздражением. Он нередко возвращался домой не в духе, оправдывая свое дурное настроение проблемами на работе, но только теперь я подумала о том, что дело может быть совсем в ином.

Он просто не хотел к нам возвращаться. Вывод, очевидный до тошноты.

Только одного я во всем этом никак не могла понять — что его тогда здесь держало?

Нежелание делить квартиру? Точно нет. Налаженный быт? Слишком слабое объяснение.

Было что-то ещё. Что-то, о чем я не догадывалась. Но должна была выяснить прежде, чем развяжу с ним открытую войну.

— Василис, ну что ты ерунду спрашиваешь? — огрызнулся он. — Знаешь ведь прекрасно, что на работе!

Конечно, я знала. Знала, что он врет, как сивый мерин. И даже не краснеет. Хотя, чему удивляться? Совесть явно его не мучила. Завидное и отвратительное качество — бесстыжесть.

Мой голос прозвучал глухо, опустошенно, когда я заметила:

— Не припоминаю, чтобы ты раньше так задерживался.

В голове всплыл ещё один закономерный вопрос: а как, собственно говоря, ему удавалось так долго скрывать другую семью?..

Если он пришёл на собрание к первому классу, то, очевидно, детям было уже семь лет.

Семь лет… и я ничего не замечала? И он ни разу не спалился?..

Ну как это у мужиков получается? То не догадаются за собой тарелку помыть и трусы хотя бы в корзину кинуть, то выдают просто чудеса хитроумия и шифровки — сам Джеймс Бонд позеленел бы от зависти и ушёл в отставку.

Рудольф ведь никогда заметно не задерживался на работе, не отлучался по выходным, и если бы я не собственными глазами видела его в той школе, а кто-то другой мне сказал бы — никогда не поверила, что каким-то образом он мог скрывать от меня вторую семью. Решила бы, что это все наветы, ложь, какая-то ошибка.

Но собственные глаза не обманешь.

Я никогда не замечала, чтобы неизвестно куда пропадали крупные суммы денег — а ведь детей на стороне тоже надо на что-то содержать. Слабо верилось, что эта Алёна — мать-героиня, которой достаточно только того, что Рудольф их навещает и по собраниям ходит, а деньги ей от него совсем не нужны.

Голова шла кругом. Послать бы все подальше и просто запустить в этого засранца грязной тарелкой, высказав все, что думаю на его счёт. Выпустить бы пар…

Но нельзя.Потому что я понимала, что на все есть свои причины. И что он что-то скрывает — именно потому не торопится уходить из опостылевшего дома навстречу новому счастью.

Сорваться, выплеснуть, выкричать, вырыдать боль — это значило дать ему преимущество. Возможность замести следы. И лишить себя шанса разобраться в том, что он мутит.

Наверно, к лучшему, что он так и не узнал, что я была в той же школе.

Рудольф, тем временем, шумно выдохнул. Подошёл к плите, на которой стоял ужин, заглянул под крышку сковороды…

Отыскал ложку и, даже не положив еду в тарелку, стал есть прямо так.

Руки задрожали от желания взять эту сковороду и так его приложить, чтоб еда в горле комом встала.

Накатила обида — такая острая, горькая, безумная, которую до этого момента ещё удавалось сдерживать.

Я отвернулась, не желая смотреть, как он ест, не желая вообще больше видеть его физиономию.

Он знал, чем я пожертвовала ради семьи. И у него даже не хватило духу сказать мне о том, что завёл другую. Не хватило смелости честно признаться и отпустить, не тратить моё время, мои годы на любовь, в которую я верила, но которой, как оказалось, давно уже не было.