Книга Увидеть огромную кошку, страница 184 – Барбара Мертц

– Пожмём руки в знак соглашения. – Она протянула юношам обе руки.

– Все за одного и один за всех, – улыбнулся Давид.

– Отлично, – кивнул Рамзес. – Что насчёт Даттона Скаддера?

БЫВАЮТ СЛУЧАИ, КОГДА

ОТКРОВЕННОЕ ВЫРАЖЕНИЕ МНЕНИЯ

МОЖЕТ НЕ ПРОСТО ОСКОРБИТЬ,

НО ДАЖЕ ПРИВЕСТИ

К НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫМ РЕЗУЛЬТАТАМ.

На следующее утро карета Сайруса доставила миссис Джонс к нашим дверям. Гостья была одета в практичный твидовый костюм и прочные прогулочные туфли вместо кружевного платья цвета экрю[223], которое красовалось на ней накануне вечером. Я не стала делать из этого никаких выводов. Сайрус мог встретить её на паромной пристани. На рассвете.

Я, как обычно, оделась первой, и к моменту появления миссис Джонс сидела на веранде, поскольку люблю смотреть, как солнце встаёт над восточными скалами. Похоже, гостья была не в духе. Я спросила её, не передумала ли она. Миссис Джонс без колебаний ответила, что нет, но больше не промолвила ни слова и уселась рядом со мной, глядя на реку и потягивая чай, который принёс Ахмет.

По мере того, как свет усиливался, пейзаж, казалось, оживал и становился свежим и новым. Красное восходящее солнце блестело на воде. Видневшиеся на другом берегу реки далёкие скалы, возвышавшиеся в пустыне, из серых превратились в фиолетовые, а затем в бледно-розовые. Широкие поля шляпы миссис Джонс отбрасывали тень на верхнюю половину лица, что подчёркивало твёрдость плотно сжатых губ и выступающего подбородка. Через некоторое время она сказала тихо, как будто сама себе:

– Это никогда не надоест.

– Зависит от точки зрения, – ответила я.

– Практичны, миссис Эмерсон, как и всегда. – Она повернулась ко мне лицом. Намёк на меланхолию, который я заметила – или мне показалось – сменился кошачьей улыбкой.

– Я не застрахована от поэтических фантазий, миссис Джонс, но для них существуют время и место. Судя по звукам, доносящимся из дома, полагаю, что завтрак уже на столе. Прошу вас.

Я слышала, что в комнате находились Нефрет и Эмерсон. Когда мы вошли внутрь, он помогал ей устроиться в кресле, а миссис Джонс приветствовал вежливо, хоть и банально:

– Ни свет ни заря. Что ж, очень похвально.

Мы доели овсянку до того, как появились мальчики — как всегда, тандемом. Я подозрительно посмотрела на Рамзеса. На мой взгляд, исчезновение усов улучшило его внешний вид, так как сделало сходство с отцом более очевидным, а Эмерсон – самый красивый из мужчин. Впрочем, от этого выражение лица не стало более понятным, но признаки бессонницы не укрылисьот любящих глаз матери.

– Ты уходил вчера вечером? – спросила я.

– Я обещал тебе, что не буду, матушка.

– Это не ответ на вопрос.

– Я не выходил из дома прошлой ночью. – Он бросил пачку бумаг на стол и сел. – Я работал. Помнится, ты спрашивала о папирусе-соннике? Вот мой перевод, если хочешь его прочитать.

Я взяла бумаги, и миссис Джонс с любопытством спросила:

– Папирус-сонник? Я и не знала о таком.

– Довольно непонятный текст, – пояснил Рамзес, учтиво передавая ей мармелад. – В прошлом году дядя Уолтер получил его фотографии из Британского музея и любезно одолжил их мне.[224]

Я ломала голову над почерком Рамзеса, который имел огорчительное сходство с иератичностью исходного текста. На левой стороне страниц повторялись слова «Если человек видит себя во сне». За этой вводной фразой в каждом случае следовало краткое описание, например: «убивающим быка», «пишущим на палитре», «пьющим кровь» и «хватающим рабыню». Интерпретация состояла из слов «хорошо» или «плохо», за которыми следовало краткое объяснение.