Онлайн книга «Ковчег-Питер»
|
Другое дело – к огда тебе «полста пять» и ты не понимаешь – для чего проживать завтрашний день. Для чего просыпаться утром, умывать лицо, готовить обед. Для кого, если будущего – нет. И не будет уже никогда, точка! А что есть? Деревня, которая мертва. Соседи – спятившая старуха и Пашка-погодок, которого, по словам того, вот-вот заберут к себе в Курагино родственники: видеть его уже нет сил. Работы никакой. Да и не держится он на этих работах после ухода жены – срывается. Последний раз устроился в лесхоз, запил. На первый раз простили. А на второй выгнали, не заплатив. Только форма осталась – не вернул без денег. Работать охоты нет – силы не те. И для кого? Жить и работать нужно для кого-то! В шкафу у Николая две полки книг. Под столом – гармонь, накрытая скатертью. К книгам он не притрагивался со времен жены. К гармошке – с тех пор, как гулял в тот год с геологами на дне рождения (порадовал их, чего уж там). Не притрагивался – самому себе, что ли, играть? Для чего готовить дрова? Для кого собирать ягоду, если она в горло не лезет зимним вечером, когда от тоски воешь, а единственный твой друг – телевизор с одним каналом, в котором плещется чужая непостижимая жизнь – опостылел хуже тишины! Для чего переживать эту зиму? Чтобы встретить следующую? Одному всегда, ни для кого, ни для чего? Как быть? Куда деться? Кто поможет, люди?! Николай воет тихо, как ребенок, прячет голову в подушку, валится, огромный, ничком на койку… Мы свернули с отцом с трассы на повороте с указателем – «Жайма, 8 км». Встречи с Николаем я опасался. Это издали, из Петербурга – «Здравствуйте! Как вы тут?» А сейчас что – найти его хату, постучать? Не вспомнит – мало ли каких пацанов тут за эти годы перебывало. Вдоль снежной колеи вилась горная речка. Я вглядывался за окно, пытаясь найти знакомое. Открылся разрытый распадок – техника, рабочие вагончики. – Золото моют, – кивнул отец. – Значит, нашли мызолото? – Конечно. Промышленным способом моют. Промприбор стоит, видишь. Мы покрутились в поисках нужного въезда в деревню. Я помнил – дороги было две: одна – на станцию, другая – к нам, на окраину. Пересекли железнодорожные пути, нашли нужную колею и выехали к широкому косогору. – Вот! – заорал я. – Нашли! Отец сбавил ход. – Здесь остановимся? – Едь вперед, там дорога наверх есть. Я глядел неотрывно на косогор. В центре его золотели деревом свежие строения – избы, гаражи, блестели металлом цистерны, желтели трактора, бульдозеры – компактный лагерь золотодобытчиков. Справа и слева темнели натыканные кривые домики. Я выискал наш – вот он, на самом краю. И баня рядом! Отец остановил машину под пригорком. Наверху лаяли собаки. – Скоро буду, – я побежал. Еще издали я увидел, что дом наш завален – не выдержал десяти годов. Загребая снег, я вышел к нему, как к родному. И банька тоже – без окон и дверей, ну надо же! Остановился, оглядывая порушенное. А еще минуту назад вы были у меня перед глазами целехонькие… В избе провалился потолок – внутрь не зайти, только до порога. Я втиснулся бочком: ломаный кирпич, камень, сор, снег. В окна без ставней сунулся – ни нар, ни стола – щелястые бревна с паклей, да и только… Окинул пейзаж, замер. Припомнил былое. Вздохнул полной грудью. Жаймушка. Глянул на дорожку – путь к Николаю. Идти, не идти? Потоптался несмело и пошел огородами в его сторону. Остановился поодаль: дом Николая стоял темный, с распахнутыми настежь ставнями – одной стороной он слегка завалился на бок, как растянутая вкривь гармонь. Неухоженный дом. Или нежилой? |