Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 98 – Анна Смерчек

Иван Никитич, неожиданно для себя, потерял всякий интерес к чаепитию, извинился перед хозяевами усадьбы, отказавшись даже и от коляски, и отправился пешком обратно в город.

Был почти полдень. Легкие облака быстро летели по небу, то застилая солнце, то внезапно высвобождая его из плена, и тогда коротко и ярко вспыхивало влажное поле, линия леса и крыши домов вдалеке. Ветер, не сильный, но настойчивый, дул Ивану Никитичу в спину, словно подгоняя его скорее вернуться в город.

«Пойти что ли к Сладкову? – думал он, шагая своей забавной детской походкой по дороге. – И что я ему скажу? Мою статью он опубликовал, гонорар выплатил. Могу ли я ставить ему на вид, что он печатает клевету? А есть ли у меня доказательства? Нет, решительно никакого смысла идти сейчас к Петру Анисимовичу. Еще застану там Ивлина. Тогда придется и мне по примеру Виртенена хорошенечко встряхнуть этого бумагомараку. Но что же Тойво? Видать, и полиция считает его замешанным в этом деле…»

Не хотелось Ивану Никитичу и домой. Он чувствовал, что за работу сейчас не сядет, не сможет собрать мысли. Останется только бродить по дому под укоризненным взглядом Лидушки.

«Хотелось бы сейчас пропустить рюмочку, чтобы немного отдохнуть после пережитого волнения», – признался себе Иван Никитич. Он поглядел на часы, покачал головой и принял непростое решение отложить распитие напитков хотя бы до вечера. А чтобы укрепиться в этом решении он, войдя в город, направился сразу к больнице, где надеялся застать доктора Самойлова.

Лев Аркадьевич, действительно, был на месте, в приемном кабинете. Он сидел над толстым медицинским справочником с карандашом в руке.

– Вот, Иван Никитич, пока выдалась свободная минута, освежаю в памяти методы лечения болезней, проистекающих от переохлаждения. Еще неделя-другая и зарядят дожди, а там и заморозки начнутся по ночам. Особенно ребятишки легко простужаются. У наших-то черезболотинцев рецепты простые: редька, мед да клюква. Пользы этих народных средств я не отрицаю, но бывает, что такого лечения недостаточно. Вот в прошлом феврале в соседней деревне дикий случай был… Да, впрочем, не хочу и рассказывать.

– Как угодно, – вздохнул Иван Никитич, опускаясь на приемный стул и кладя шляпу на колени. – А какие новости о пропавшем обрывке Карпухинского письма? Не нашли того, кто за ним сюда залез?

– Не нашли, – покачал головой Лев Аркадьевич. – Да и как его найдешь? По каким приметам? Этот обрывок, надо полагать,воришка сразу и уничтожил. Долго ли? Спичкой чиркнул – и готово. Так что уличить этого человека теперь уже никак невозможно.

– А я грешным делом подумал, уж не Артемий ли Ивлин влез к вам тогда за этим обрывком. Вы читали его утренний пасквиль? Добытковы собрались на «Листок» в суд подавать за клевету.

– Вот и правильно, давно пора, – строго кивнул Лев Аркадьевич. – Петр Анисимович человек мягкий. Ивлин много власти над ним взял. Боюсь, не подумывает ли Сладков выдать среднюю дочь замуж за журналиста. Если это случится, то на Ивлина и вовсе управы не будет, газета станет, считай, что его собственной.

– Ах вот даже как? – расстроился Купря. – Я б этом не слыхал.

– Становлюсь невольным собирателем сплетен, – вздохнул Самойлов. – Хотя и не выношу пустых разговоров, но больные иногда жаждут поделиться и пожаловаться, а то и житейского совета спросить. Пусть бы вон у вас, Иван Никитич, спрашивали. Вы – писатель, это вам положено быть знатоком душ человеческих.