Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 100 – Анна Смерчек

– Ох, Иван Никитич, вот ведь вы завернули! – воскликнул доктор, откидываясь на спинку стула и с веселым удивлением глядя на писателя. – Что там можно по кисти руки-то увидеть? Не по шесть ведь пальцев у этих женщин. Даже если форма пальцев и ногтевых платин у двух людей сходны, то это отнюдь не может являться признаком родственной связи.

– А если, и правда, перстень! Если у обеих: у Татьяны и у Зинаидыесть одинаковые перстни?

– Перстни тем более не могут свидетельствовать о родстве. Катерина Власьевна могла подарить Зинаиде что-то из своих украшений. Они дружны, а жена художника небогата. Но назначить Зинаиду внебрачной дочерью Добытковых на этом основании… Ну и бурная же у вас фантазия, Иван Никитич!

– Мои фантазии не беспочвенны! Вот вы знаете, почему Виртанен в свое время вынужден был уехать из Петербурга? Он сам мне говорил, что некоторое время избегал общества. А потом еще был случай, когда он из-за статьи в «Черезболотинском листке» имел крупную ссору с Ивлиным и чуть не подрался с ним. Я читал эту статью. Вы удивитесь, но в ней нет решительно ничего, за что можно было бы упрекнуть ее автора. Точно ли Карпухин писал о Девинье, а не о нашем художнике? Почему мы решили, что он непременно подразумевает француза? И, кстати сказать, не я один подозреваю Виртанена. Знаете ли вы, Лев Аркадьевич, что сегодня на моих глазах его препроводили в полицейский участок для дачи показаний?

– Что? Виртанен задержан? Нет, мне об этом ничего не известно! Когда это случилось?

– Думаю, с час тому назад.

Лев Аркадьевич пребывал некоторое время в замешательстве, потом с громким стуком захлопнул медицинский справочник и бодро поднялся на ноги.

– Я полагаю, нам стоит сходить и справиться о нем. Поверьте, Тойво Виртанен – человек тонкой души. Он держится всегда с достоинством и не торопится открывать своих чувств. Но я боюсь, что в участке ему придется несладко. Считаю своим долгом поддержать его. Вы же поступайте, как хотите.

– Отчего же? Я с вами, – Иван Никитич тоже вскочил и взял свою шляпу, искренне огорчившись, что простая мысль последовать за Виртаненым в участок не пришла ему в голову раньше.

– Пристав наш, многоуважаемый Василий Никандрович питает некое недоверие к людям непонятных ему профессий. Он человек приземленный и практический, – рассказывал доктор по дороге к участку. – Впрочем, это понятно. Он по долгу службы имеет дело с темными и простыми страстями. Разнимает кабацкие драки, видит, как пьяные мужья колотят своих жен и детей, выкапывает из-под снега замерзших насмерть гуляк. Писание картин и, уж простите, любезный Иван Никитич, рассказов и повестей представляется ему не более, чем баловством, барской забавой, а то и придурью. Единственное оправдание творческоготруда с точки зрения пристава – это то, что за этакие бесполезные занятия все-таки платят каких-то денег. Человек, далекий от понятного ему крестьянского, ремесленного или купеческого труда, по умолчанию представляется ему неблагонадежным. Поэтому не лишним будет, если у Тойво появятся заступники в нашем лице.

– Да, это вы верно подметили. Пристав мне говорил, что я, по его мнению, личность подозрительная. Что писатель в тишине своего кабинета всяких дел наворотить способен.

– Что ж, тогда держите лучше рот на замке, – посоветовал Лев Аркадьевич.