Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 132 – Анна Смерчек

– Признаться, нет.

– Впрочем, у всех разный художественный вкус. Я не могу обещать вам, что и на вас его полотна произведут такое же сильное впечатление, как на меня. Я буквально заболела желанием увидеть эти кувшинки на пруду. Стоять на мостике под лиловыми гроздьями глицинии. Вдохнуть запахи тюльпанов, ирисов и маков. Говорят, от Парижа можно доехать туда всего за два часа. И я непременно поеду туда! – проговорила Катерина Власьевна и позволила себе улыбнуться.

– Но что же сделал Карпухин? Он ведь так и не отступился? – спросил Иван Никитич, хотя и сам знал, что шантажист не перестал писать своих паскудных писем и по-прежнему требовал денег за молчание.

– Он прислал мне еще одно письмо. А у меня уже и билеты были куплены на поезд. Я не планировала ехать так, как вышло потом, попрощавшись одним письмом. Я тянула с разговором о своем путешествии до последнего. Не хотела, чтобы меня отговаривали.

Марья взялась бы причитать, рассказывать об инфекциях и прочих сложностях, поджидавших меня в пути, поминутно спрашивала бы, упаковала ли я в свой багаж теплые вещи, достаточно ли взяла с собой лекарств. В день отъезда она наверняка бы слегла, так что мне трудно было бы переступить через порог и оставить ее.

Татьяна бы завела песнь о том, что хотела бы и она поехать куда-нибудь в столицу и там встретить достойного молодого человека. Я стала бы чувствовать вину, что еду за новыми впечатлениями, а дочь не беру с собой, оставляю ее скучать в Черезболотинске.

Борис замучил бы меня вопросами о том, как ему быть, если на фабрике случится то или другое происшествие. И перед ним я выходила бы виноватой в том, что оставляю его без помощи и совета.

Только Георгий знал о моем отъезде заранее.

За всеми этими хлопотами я почти совершенно забыла о шантажисте и надеялась в глубине души, что и он отступился от своих намерений. И когда вдруг я снова получила от него письмо, то почувствовала, что не могу справиться с отвращением к этому человеку, к его грязному дому, к его птицам, которые тоже стали мне неприятны из-за их умения с такой готовностью и совершенно бездумно разносить чужие письма. Хотя, к слову сказать, карпухинские голуби не были этому обучены.

– И вы пошли туда и убили его? – выдохнул еле слышно Иван Никитич.

– Моя вина как раз в том, что я не пошла кКарпухину в тот злосчастный вечер. Если бы я была там, то голубятник был бы сейчас жив.

– Я, признаться, не понимаю.

– Я не совладала с собой, не справилась со своим страхом. Да, Иван Никитич, я боялась голубятника, боялась, что он вместе с Ивлиным предаст огласке то, что я делала, и что до поры до времени считала невинной забавой. Что молва быстро разнесет это по городу, а там и до Петербурга дойдут сплетни.

– Как это ужасно! – искренне воскликнул Иван Никитич. – Как ужасно и несправедливо, что чужие грязные слова и пустые домыслы могут так повлиять на жизнь человека! Вселить страх даже в того, кто не знает за собой никакой вины.

– Именно страх заставил меня совершить роковую ошибку, – Катерина Власьевна говорила негромко, владея голосом, но скорбно вздрагивающие брови и уголки губ выдавали ее волнение и раскаяние. – Как вы правы, когда говорите о силе влияния других людей на нас. Если бы вы только знали… Если бы вы знали, как я виню себя. Мне хочется, Иван Никитич, чтобы вы поняли меня. Я вряд ли кому-то на свете еще отважусь рассказать эту историю. Я и сама силилась понять, как так случилось, что я, умея управляться с фабрикой и лавками, с хозяйством и детьми, испугалась принять на себя ответственность и бежала от приключившейся беды, вместо того, чтобы взяться за ее решение.