Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 104 – Анна Смерчек

– «…Ежели после всех снесенных грубостей не будет мне выплачена назначенная мною денежная сумма, то предам огласке все ваши проделки. Вознеслась ты, Катерина, и город позоришь. Сама будешь во всем виновата. И рассказывай потом, кому пожелаешь, что это за художник и для чего он тебе потребовался. Ежели деньги мне не будут выплачены в три дня, то все, что я видел, я запишу и передам записки свои Артемию Ивлину. Уж он-то разберется, как с ними поступить. Три дня тебе назначаю…»– вполголоса прочитал Тойво. – Так вот значит, в чем дело. Это шантаж. И снова Ивлин замешан.

– Но чем именно Карпухин пытался шантажировать Катерину Власьевну? Вам это не известно? – прямо спросил доктор. – Из письма это не становится очевидным. Что это за «проделки»?

Виртанен неожиданно улыбнулся и ответил:

– Могу только догадываться. Смею вас уверить, господа, что обозначенный в письме «художник» – это со всей вероятностью Фернан Девинье, потому как за собой никакой вины или даже двусмысленности в адрес Катерины Власьевны не знаю. Да, я некоторое время давал ей уроки живописи, написал портрет ее дочери и не раз принимал ее у нас с Зиной в гостях, да и сами мы с женой бывали в ее усадьбе. Но ничего из этого ни я, ни моя жена, ни Добыткова никогда не скрывали, потому как почитали это всегда не более чем обычными добрососедскими отношениями. Об этом, я полагаю, многие в Черезболотинске знали и, смею надеяться, не находили что поставить нам в упрек.

– Скажите, Тойво… – Иван Никитич отложил ложку и вытер рот салфеткой, чтобы подчеркнуть значимость вопроса. – Не может ли так быть, что… Что речь тут не столько о вас, сколько о вашей жене? Не может ли связывать ее с Катериной Власьевной некая тайна, берущая свое происхождение в далеком прошлом?

– Боюсь, я не вполне вас понимаю.

– У нашего любезного писателя очень богатая фантазия, – хохотнул Лев Аркадьевич, безмятежно насаживая на вилку круглую шляпку соленого гриба.

– Я намекаю на некоторые семейные обстоятельства, – уклончиво продолжал Иван Никитич. – Может статься, что к этим умозаключениям меня, и правда, подтолкнул писательский опыт. Я, право же, не хотел бы оказаться в ситуации, когда мои слова…

– Иван Никитич предложил сегодня версию, что ваша любезная Зинаида может быть внебрачной дочерью Добытковых, – без обиняков рассказал Самойлов, очевидно, уставший от того, как долго писатель ходит вокруг да около.

– Надеюсь, я не обидел этим смелым предположением ни вас, ни вашу жену! – поспешно заговорил Иван Никитич. – Не то, чтобы я боялся возможного рукоприкладства, какое вы чуть не учинили над Ивлиным. Нет, я просто искренне опасаюсь вас задеть. Но посудите сами: отказ Зинаиды сообщить свое отчество и еще эта фраза из письма: «для чего тебе потребовался художник». Не для того ли, чтобы привезти Зинаиду из Петербургав Черезболотинск поближе к семье, с которой ее связывают кровные узы? И опять же та ваша давняя ссора с Ивлиным. Вы запретили ему писать о вашей жене в газете. Но почему? Он ведь ни единым словом, ни намеком не оскорбил ее.

Виртанен слушал писателя с добродушным изумлением.

– Экий сюжет вы выдумали, Иван Никитич! – с искренним восторгом проговорил он. – Знаете что, не бросайте его! Непременно запишите и проработайте потом эту захватывающую историю. Смею заверить вас, что моя милая Зинаида не имеет никаких родственных связей с Добытковыми. За это я могу ручаться. И в подтверждение этого я… я сегодня, пожалуй, расскажу вам другую, не менее увлекательную и главное совершенно правдивую историю о нашем с ней знакомстве. Эта история, должен вас предварить, не имеет отношения к Карпухинскому подлому письму, и все же я теперь хочу рассказать ее вам.