Книга Глухое правосудие. Книга 1. Краснодар, страница 6 – Анна Орехова

Андрей внимательно посмотрел на нее. Откуда она узнала? Он этого точно не говорил.

— Почему вы решили, что Власенко подозревают?

— Он заходил пару дней назад, рассказал, что был на допросе и что им с женой вручили подписки.

— Ясно. Наверняка клялся и божился, что невиновен?

Ловкина кивнула, и Андрей удовлетворенно хмыкнул:

— Они все так говорят.

— Я просто не понимаю… зачем ему убивать?

Андрей шумно выдохнул. Чего он точно не планировал, так это отвечать на вопросы любопытных обывателей, сующих нос не в свое дело. Но теперь по крайней мере понятно, почему она напросилась на встречу.

— Вероника Семеновна, у всех свои причины. Поверьте, у Власенко они были вескими. Придет время, вы все узнаете, а сейчас, если не возражаете… — Он выразительно покосился на экран, давая понять, что ему вообще-то нужно работать.

Но и этот жирный намек Ловкину не спровадил. Она, похоже, вообще не собиралась уходить.

— Надеюсь, у вас больше нет вопросов? — предпринял новую попытку Андрей.

Ловкина виновато отвела взгляд.

— Всего один.

Андрей откинулся на спинку кресла. Он мог бы прямо сейчас выставить ее из кабинета, но сдержался, потому что, несмотря на раздражение, жалел эту бедолагу. Закон давно уже заключил, что ответственности за ее увечье никто не несет — аварию признали несчастным случаем. Но это официально. По совести же ясно: тот, кто отравил Подставкина, виновен и в ее глухоте — одно привело к другому. Вот она и хочет во всем разобраться.

— Спрашивайте, — буркнул Андрей, злясь на самого себя за мягкотелость.

Не так-то просто отключить эмоции и перестать сочувствовать людям. С годами он, несомненно, прокачал этот навык, но мастерства пока не достиг. Может, оно придет после той самой заветной «пятерки»?

— Меня беспокоит записка. Подставкин написал ее во время первой попытки самоубийства, правильно?

Андрей не собирался раскрывать детали расследования, а потому ответил выжидающим взглядом. Ловкина помолчала секунду и продолжила:

— Подставкин пишет записку и пытается повеситься, но его успевают спасти. Четыре месяца спустя его убивают и подкладывают ту самую записку, желая выдать убийство за суицид.

Андрей не перебивал. Интересно, что еще ей известно? Он прекрасно знал, откуда у такой осведомленности растут ноги: отец Ловкиной был весьма успешным адвокатом и умел наводить справки, а предшественник Андрея не заморачивался из-за таких «пустяков», как тайна следствия.

— Значит, после того как Подставкина вытащили из петли, кто-то забрал записку, — рассуждала Ловкина, — и четыре месяца хранил ее у себя. Или же все это время записка была у Подставкина, пока кто-то ее не нашел, не прочитал и не узнал то, что толкнуло его или еена убийство.

Ловкина могла бы не поднимать выразительно брови, делая акцент на слове «ее», Андрей и без того понял, на что она намекает: в предсмертной записке Подставкин признался, что изменял жене.

— Вы всерьез думаете, что я не рассматривал версию, будто его убила супруга?

— Уверена, что рассматривали. Но Подставкина находилась в тот вечер дома, а потому убить не могла. Не успела бы. Она звонила мужу с домашнего телефона, когда нашла свекровь без сознания. Но что, если это неправда? Что, если в тот вечер звонила не она?

Андрей шумно выдохнул. Жалость жалостью, но всему есть предел: беседу пора было заканчивать.