Книга Невеста Василевса, страница 111 – Надежда Салтанова

Солнце клонилось к закату. Молясь, чтобы София справилась с поручением и Никон уже пришел к ипподрому, Нина направилась к условленному месту. У нее еще горел огонек надежды, что эпарх снарядил равдухов для поиска Мясника, что Никон сейчас ее обрадует, что Дария жива и здорова. В записке она не стала писать имя убийцы. Боязно было ошибиться. К тому же если бы записка попала в чужие руки да разнеслась бы слухами по городу, то горожане свой суд Мяснику устроили бы. Тогда несчастную Дарию не спасет ни Никон, ни сам Господь.

Пока Нина сидела в вонючей бочке, подумала, что, напиши она имя убийцы в записке, Никон мог бы сам убийцу найти, даже если бы ее и правда из дворца не выпустили. Но раз удалось выбраться, значит, все сложится теперь как надо.

И ежели Мясник на слухи о беспутной аптекарше, которая сама теперь пытается от нежеланного дитяти избавиться, поведется, то сам выдаст себя. Она к нему пойдет. А Никон с равдухами за ними проследит, авось и девиц так отыщет, и Нину в обиду не даст. Успеть бы только до ночи.

По улицам сновали люди. Уличные торговцы предлагали лепешки и настой на яблоках, орехи и сладости, нитки, свечи, местные специи вроде розмарина, душицы и тимьяна. Улицы шумели под осенним ласковым солнцем, согнавшим ночные холода с улиц и прогревающим крыши.

Евдокия выскочила на улицу уже ближе к полудню. Муж ее, почтенный ипат[74]при эпархе, Никон Хакениос, коего простонародье называло сикофантом, поутру отправился в кузнечный район. Там такие страсти, все соседки уже ждут, чтобы Евдокия разузнала побольше да им рассказала. А она по хозяйству захлопоталась, вот и вышла только сейчас. Муж-то голодный, вот она и несла ему сыр да хлеб, завернутые в тряпицу. Да пару вяленых смокв. В заткнутом промасленной холстиной глиняном кувшине мягко булькало разведенное горячей водой вино. Корзинку Евдокия несла в левой руке, правой придерживая разлетающийся мафорий.

Уже почти на подходе к дому эпарха, куда, должно быть, вернулся из кузнечного района Никон, из проулка ей наперерез выскочил малец да сбил ее с ног. Корзинка отлетела, брякнул глиняный кувшин, растекаясь розоватым содержимым по городской мостовой. Евдокия вскрикнула, а после и вовсе заголосила, увидев, что случилось с корзинкой. К ней бросился какой-то горожанин с кожаной котомкой за спиной и с по-персидски замотанной на голове тканью. Конец ткани свисал, наполовину прикрывая лицо незнакомца:

— Ох, горе! Ты уж прости моего сорванца! Никакого с ним сладу, — причитая, он помог Евдокии подняться. Та, лишь оказалась на ногах, уперла кулаки в пояс и накинулась на «перса»:

— Вы ж посмотрите, что в городе делается! Посреди бела дня с ног сбили, кувшин расколотили, вино хиосское пропало-о-о-о-о! — Она сделала паузу, чтобы набрать побольше воздуха. Но несчастный отец сорванца взмолился:

— Погоди кричать, прекрасная госпожа. Позволь мне возместить тебе потерю. Вот у меня вина кувшин. Не хиосское, но каппадокийское. Вот только что в лавке купил. Не побрезгуй, возьми в возмещение убытка.

Евдокия захлопнула рот. И прекрасной госпожой ее давненько не называли, и каппадокийское вино обычно вдвое дороже стоит, чем хиосское. Она оглянулась на корзинку. Еда, плотно увязанная, осталась невредимой. Скривившись, Евдокия произнесла: