Книга Сладкая штучка, страница 96 – Кит Даффилд

Переминаясь с ноги на ногу, мысленно произношу небольшую речь, которую готовила в течение всего дня. До этого момента из нас двоих именно у Линн были проблемы с формулированием мыслей, теперь настала моя очередь запинаться и подыскивать верные слова. Приятного мало, даже чувствую, как плечи напрягаются.

Подхожу к книжной полке Линн, провожу пальцем по корешкам и кричу, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно:

– Пит снизу передает тебе привет.

Слышу сквозь громкий плеск:

– О… О? Пит. Хорошо… спасибо.

– Вроде славный парень.

– Да, он славный! – возбужденно пищит Линн. – Работает в детском зоопарке.

Слышу, как она там плещется, а сама оцениваю взглядом скромный ассортимент романов на ее книжной полке.

«Робинзон Крузо», «Хорошо быть тихоней», «Элеанор Олифант в полном порядке». Все книги об одиночестве.

– Я уже почти все, – кричит из ванной Линн.

А я останавливаюсь на красном корешке довольно толстой книги, причем этот рифленый корешок почему-то кажется мне знакомым. Такое ощущение, что я уже читала именно эту книгу, а потом понимаю, что это вовсе не книга, а толстая тетрадь.

Чей-то дневник.

Апрель 2000 года

–Мама!

Слышу приближающиеся к моей комнате энергичные шаги. Линн, округлив глаза, с тревогой смотрит мимо меня в сторону лестничной площадки.

– Не надо так кричать, Беккет, – говорит мама, появляясь на пороге, и подрагивающими пальцами убирает прядь волос за ухо. – Чего ты хочешь?

– Не могу нигде найти свой дневник.

Мама цокает языком.

– Ты переезжаешь в новую школу и знаешь об этом не первую неделю, так что могла бы серьезнее относиться к сборам своих вещей.

– Я серьезно отношусь к сборам, – сжав кулаки, отвечаю я. – И дневник всегда хранила в одном месте, а теперь его там нет. Так что получается, его кто-то украл.

– Не говори глупости. Кому, ради всего святого, мог понадобиться твой дневник?

Ответа на этот вопрос у меня нет, и поэтому я злюсь еще больше.

Мама показывает на Линн:

– Почему бы тебе не попросить подружку помочь с поисками твоего бесценного дневника?

Я поворачиваюсь к Линн и, сдвинув брови, недовольно констатирую:

– Просила уже, но она чего-то не очень стара-ется.

Линн надувает губы:

– Перестань, я старалась, просто его тут нет, и все.

– Даю две минуты, – говорит мама, выходит из моей комнаты и, громко топая, спускается по лестнице.

Я смотрю на Линн, потом обвожу взглядом комнату, и у меня такое ощущение, будто весь дом качается и скрипит на ветру.

– Мне так грустно, что ты уезжаешь, – говорит Линн и прикусывает нижнюю губу.

– А мне нет, – сквозь зубы отвечаю я. – Этот дом, он плохой. И город этот тоже плохой. Так что и черт с ними.

Линн тяжело сглатывает.

– Но ты ведь еще приедешь? Приедешь, чтобы со мной повидаться?

Я отрицательно мотаю головой:

– Никогда больше сюда не вернусь. Когда вырасту, поеду в Лондон и стану писательницей. И мне все равно, если больше никогда не увижу родителей.

У Линн начинают подрагивать губы.

– А как же я?

– Ты тоже, когда подрастешь, сможешь переехать в Лондон, – небрежно поведя плечами, отвечаю я. – Мы можем жить вместе в большом доме, безо всяких там родителей. И безо всяких мальчишек.

По щеке Линн скатывается слеза, но она пытается улыбнуться.

– И… и мы будем вести дневники, никому их не покажем, только я тебе – мой, а ты мне – свой… И каждый вечер ты сможешь писать в моем, а я в твоем?