Книга Сладкая штучка, страница 94 – Кит Даффилд

Зейд сейчас тоже в пути на работу, естественно, с наушниками в ушах, где-то на Центральной линии, вся поглощена мыслями об очередном судебном разбирательстве.

Пробую представить их с Линн встречу. Они ведь могут однажды встретиться? И улыбаюсь. Да уж, парочку настолько разных персонажей чертовски трудно сыскать.

Возвращаюсь к своему ноуту, скролю последние документы и открываю файл «Хэвипорт 2023».

Начинаю набирать текст: «Сегодня рано утром для меня кое-что открылось. Секрет маленькой девочки, который она похоронила глубоко под фундаментами домов родного города, похоронила, потому что знала: никто ей не поверит. Этот секрет перевернул мне душу, потому что я храню такой же и пришло время со всем разобраться и посмотреть правде в глаза. Это правда о человеке, который для большинства людей был маяком, символом надежды, а для меня был самым настоящим монстром, который ничего не знает о твоем мире, но при этом тоже в нем живет…»

Пишу с сумасшедшей скоростью, ни на секунду не останавливаюсь. Впервые пишу об отце-абьюзере, о том, как моя детская одержимость воображаемой подругой стала катализатором его жестокости. О том, что эта его жестокость стала причиной того, что мы так никогда с ним и не сблизились. Причиной того, что я все эти годы была поглощена черной, мутирующей ненавистью к отцу. И причиной того, почему я не смогла заставить себя навестить его… даже на смертном одре.

Да, не обязательно быть дипломированным психологом, чтобы понять, почему у меня сохранилось так мало воспоминаний о первых девяти годах моей жизни. Я отвергала эту часть себя, так замазывают штукатуркой отсыревшие и разрушающиеся стены в старом доме. Но дело в том, что я была ребенком. Откуда у ребенка селективное сознание? Вот поэтому мой мозг стер из памяти почти все воспоминания о школе Хэвипорта, о моей жизни дома, о дружбе с Линн. И даже сейчас я не уверена в том, что эти воспоминания могут вернуться.

И еще – мама.

Она знала, что отец бил меня? Наверняка знала.

То есть знала и не вмешивалась.

Даже не пыталась его остановить.

И единственная причина, почему он наконец перестал надо мной измываться, – это то, что они вышвырнули меня из дома, вычеркнули из своей жизни.

Да, я оказалась в безопасности, но только лишь потому, что меня отправили за сотни миль от родительского дома в какой-то там интернат.

Пишу о раздвоении личности отца. О пугающей разнице между человеком, которого знали и любили в Хэвипорте, и тем, который бросался на меня с кулаками за закрытыми дверями своего дома.

Получается, что ему, для того чтобы предстать перед всем остальным миром в образе цивилизованного и даже любимого горожанами человека, было необходимо измываться надо мной и над Пейдж.

И чем сильнее он нас бил, тем мягче мог относиться ко всем остальным в своей жизни вне дома.

Пишу все это и даже не замечаю, как проходят четыре часа.

Беккет: Говард, я написала еще кучу всего. Прикрепляю к имейлу. Кстати, доброе утро.

Говард: О боги, женщина, ты просто огонь.

От такого сравнения меня, конечно, корежит. Надо бы ему обо всем написать. Но нет, он только задергается, а мне это ни к чему.

Беккет: Материал пикантный. Готовься.

Говард: Готов!

Беккет: Честно, тут тема взрывоопасная. Я об этом никому не рассказывала. Это только между нами, ок? Не для общего потребления.