Онлайн книга «Сладкая штучка»
|
– Пейдж – моя младшая сестренка, – говорит Сэм. – Она училась в школе твоего папаши. И твой папаша частенько ее поколачивал, крепко так поколачивал. Я медленно поворачиваюсь в его сторону: – Быть такого не может. Сэм прицельно смотрит мне в глаза: – Это правда. – Подожди, нет… – Я смотрю себе под ноги. – Мой отец, он был тем еще… то есть… поверь, я ненавидела этого старого подонка… но он бил только… то есть он не мог… И пока я все это говорю, мои слова вязнут во рту, как какая-то фальшивая жвачка. – Честное слово, – умоляющим голосом взывает ко мне Пейдж. – Я не вру. Я бы не стала придумывать такое. На ее голос накладывается шум заработавших пожарных шлангов, а я думаю о сгоревшем дотла отцовском кабинете. – Но… если он бил детей в школе… об этом бы стало известно… Об этом бы все в городе узнали. – Твой папаша не бил детей, – говорит Сэм, и я вижу, что это дорого ему стоит. – Он бил только мою сестру. Смотрю ему в глаза, и тут у меня в подсознании всплывают обрывки сделанных накануне под воздействием шетландского виски откровений. Гарольд Беккет хотел сына. Он хотел мальчика. А девочки, девочки хороши только для битья. Пейдж безвольно опускает руки и признается: – Он говорил, что я из плохой, из бедной семьи. Говорил, что может делать со мной все, что захочет, и моим родителям будет все равно… Ну и он был прав… Я смотрю на Пейдж, потом на ее брата, и у меня такое чувство, будто голова наполнилась гелием и вот-вот оторвется от шеи. Мне-то всегда казалось, что, кроме меня, никого не было, что я была единственным грязным секретом отца. Но этот город превратил Гарольда Райана в полубога и так сделал его неприкасаемым. Отец выступал в роли судьи и присяжных Хэвипорта в одном флаконе, он судил семьи других, а его семья тем временем давно прогнила насквозь. – Он всегда бил меня одним и тем же ремнем, – продолжает Пейдж, и ее голос от волнения становится совсем тоненьким. – Ремнем с пряжкой. С тяжелой такой пряжкой, на ней еще была гравировка. Выпуклая такая – якорь, такой же, как на гербе школы. Якорь. Резко поворачиваюсь к Пейдж: – Что ты сказала? – На пряжке был… якорь, – запинаясь, отвечает Пейдж, и ее глаза наполняются слезами. – Он бил меня этой пряжкой. Такое чувство, будто меня в грудь ударили, да так, что ребра затрещали. Поворачиваюсь ко всем спиной, прижимаю кулак к груди, а в голове мелькают картинки: Якорь, увитый канатом, зеленый и мокрый. Якорь на школьном, вытравленном на арке гербе. ЛУЧШЕЕ БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ. – О… господи… Надо мной покачивается черный кожаный ремень, как маятник в напольных часах. Символ надежды. Мне восемь лет, я, совершенно беспомощная, стою на четвереньках в отцовском кабинете. Смотрю на свои ладони с широко расставленными пальцами, жду, когда это закончится. Но шлепки и выворачивание кистей – это не самое худшее. Это всего лишь то, что сохранилось у меня в памяти. А ремень был его гранд-финалом. Вчера Бабуля на пирсе не пыталась предсказать мое будущее, она показывала мне мое прошлое. Черный, вывалившийся из ее рта язык – это ремень, который вытягивают из петель. Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка. –Беккет? Заставляю себя поднять голову, но при этом одной рукой держусь за живот. Пейдж стоит прямо передо мной и хмурится: – Ты в порядке? Стискиваю зубы, тяжело сглатываю и только после этого отвечаю: |