Книга Календарная дева, страница 65 – Себастьян Фитцек

И страшно, когда знаешь, какие именно воспоминания это пробуждает в Валентине.

О школьных годах. Об интернате.

Соседи старались изо всех сил: их участки и дома сияли рождественским светом. Окна были украшены подсвеченными вертепами, ледяными узорами, самодельными звёздами. Нарядные, как и окно Валентины. Разница была лишь одна.

Ни в одном окне не дрожало живое пламя.

Только в моём.

Валентина подошла ближе к стеклу, в котором с пугающей чёткостью отразилось её лицо. Ей бы лучше не видеть, как глубоко запали глаза, как тусклыми, неухоженными прядями волосы лежали на плечах.

Она вытянула левую руку над огнём. Медленно опустила её, ожидая, когда ощущение изменится: когда приятное тепло станет неприятным, тянущим чувством и, наконец, перейдёт в нестерпимое жжение.

С болью было как почти со всем в жизни: сначала должно стать хуже, чтобы потом стало лучше.

На этот раз это была не одна из «мудростей» Оле. Этому она научилась сама. В Лоббесхорне.

Дверь 17.

Сначала кожа вздуется пузырями, потом боль станет такой, что захочется оторвать руку, лишь бы избавиться от неё. А когда будет поздно, она останется с тобой надолго, даже если огонь давно погас. Дни и недели невыносимого, тянущего ощущения от сначала багрово-красной, а потом гноящейся раны сменятся зудом, который захватит все мысли и чувства. Пока однажды не отпадёт корка, и в конце не останется уродливый выпуклый шрам — вечный свидетель перенесённой муки.

До этого у Валентины, конечно, ещё не дошло. Кожа была слишком далеко от пламени. Но расстояние сокращалось. Она, не моргая, опустила руку ещё на миллиметр, вместо того чтобы наконец зажать фитиль большим и указательным пальцами и потушить свечу. Она заставляла себя терпеть жар, понимая, что наказывает себя.

За глупость.

За самонадеянность, за наглую веру в собственную силу.За безумие — вообразить, будто она сможет в одиночку противостоять своему ожившему кошмару и даже победить его.

«Ты безумно тупая корова!»

Хотя… первая часть её сумасшедшего плана сработала.

Она была не одна.

Валентина приманила сюда своего заклятого врага.

В дом «Лесная тропа».

Точно так, как предлагала Оле. Прошло три месяца с того утра, когда она увидела чудовище в любимом кафе: доктора Стеллу Гроссмут. Бывшую начальницу интерната. Та сидела одна за круглым кованым столиком, склонившись над развернутой газетой, и, вероятно, чувствовала себя невидимой. Костлявые локти на столе, впалые щёки скрыты седыми, падающими вперёд локонами. И всё равно Валентина узнала её мгновенно.

Ей хватило одного взгляда на руку Стеллы. На перстень-печатку с гербом замка Лоббесхорн: летящий орёл перед поднятым мостом. Директриса носила его до сих пор, хотя интернат закрыли много лет назад. Обстоятельства наделали шуму по всей стране и то и дело всплывали в СМИ как символ катастрофического состояния немецких учебных заведений.

И, что самое горькое, интернат попал в заголовки через два года после выпускного Валентины не из-за издевательств над воспитанниками, как когда-то Оденвальдская школа. Учреждение закрыли из-за чрезмерного загрязнения: свинец в питьевой воде и асбест в крыше.

Ах…

Жжение стало почти невыносимым.

Валентина упрямо стиснула зубы и уставилась на единственный полностью тёмный соседний дом ниже по склону.

Она знала: её жажда боли — зло, которое на этот раз родилось не в Лоббесхорне. Резать себя она начала ещё после смерти матери. С тех пор боль обостряла чувства. Помогала думать яснее.