Книга Плейлист, страница 12 – Себастьян Фитцек

– Вы собираетесь сдать вещи на хранение? – спросила меня Эмилия.

Мы сидели друг напротив друга – на двух из упакованных коробок для переезда, которые были расставлены по всей лодке. Со своего места она могла видеть сквозь решетчатое окно плакучие ивы, которые образовывали естественный навес над заливом, невидимым со стороны воды.

– Пожалуй, все просто выброшу, – сказал я, отпивая из жестяной кружки растворимый кофе с порошковыми сливками. Я понимал, почему мать Фелины отказалась его пить, но мой камбуз не был рассчитан на взыскательных гостей, а мне это пойло вполне нравилось. – Я не могу позволить себе гараж. Я сажусь в тюрьму.

– Я знаю, – прокомментировала Эмилия, что меня не удивило.

Хотя мой приговор не вызвал большого резонанса в прессе, его не удалось полностью замять. Мы судились два года, и Кристина Хёпфнер сделала все возможное. Она убедительно доказала обвинению, что я находился в состоянии оправданной крайней необходимости, когда совершал то, за что меня судили. Даже я на мгновение поверил в свою невиновность и согласился на апелляцию, которой мы оспаривали решение суда первой инстанции. Сейчас я понимаю, что это была ошибка. Но, по крайней мере, она дала мне отсрочку, и я использовал ее, чтобы провести больше времени со своим сыном Юлианом.

В конечном счете моя вина не вызывала сомнений. Я был уверен, что на операционном столе в больнице имени Мартина Лютера лежал тяжело раненный Франк Ламан, тот самый Собиратель глаз, которого я искал. И у меня были все основания в это верить: мой стажер сам признался мне в этом по телефону. Я не знал, что к «признанию» его принудил, приставив к его виску пистолет, настоящий преступник. Майк Шолоковски по прозвищу Шолле.

И поскольку я продолжал верить, что именно Франк похитил моего сына, я не мог рисковать тем, что он умрет на операционном столе, не успев раскрыть, где держит Юлиана. Поэтому я ворвался в операционную и заставил анестезиолога вывести Франка из наркоза. Это стоило жизни моему стажеру – и свободы мне. Правда, суд в итоге не признал меня виновным в убийстве, как того добивалась прокуратура, – учитывая мое душевное состояние, меня осудили «всего лишь» за причинение телесных повреждений, повлекших за собой смерть. Но срока меньше четырех лет, – из которых я должен был отсидеть не менее двух с половиной, – Кристина Хёпфнер выбить не смогла. И я на нее не злился – наоборот, был ей бесконечно благодарен. Хотя бы за то, что до вынесения приговора мне не пришлось сидеть в СИЗО. В моих глазах приговор был справедливым. Даже если бы Франк все равно умер во время операции – исключать этого было нельзя, – я сознательно лишил его шанса выжить.

– И когда вы туда отправляетесь? – спросила Эмилия.

– Послезавтра.

– О, так скоро? – снова сказала она, но теперь ее голос звучал растерянно. Очевидно, она упустила эту деталь в прессе. – Я надеялась, что у вас немного больше времени. Боюсь, в таком случае вы ничем не сможете мне помочь. – Она собиралась встать.

– Может, вы сначала расскажете, что вообще привело вас ко мне? – предложил я. – По телефону вы не захотели говорить об этом.

Эмилия слабо кивнула и снова села. Ее взгляд скользнул к потрескивающей дровяной печке в камбузе. Вместе с керосиновой лампой, которую я повесил на крючок под низким потолком, она создавала почти романтическую атмосферу в каюте – совершенно неподходящую к цели визита. Мне показалось, что тусклое освещение пришлось Эмилии по душе. Желтовато-красный свет действовал как мягкий фильтр, немного сглаживающий морщины печали на ее лице. Она выглядела усталой, как человек, который чувствует приближение простуды, но не может лечь в заветную постель, потому что его ждет неотложное, тягостное дело. Однако я не мог понять, блестят ли ее глаза от жара, от слез или же это просто следы моросящего дождя, который снова зарядил снаружи. Ее темные волосы тоже были мокрыми. Ее хвост до плеч блестел, как веревка, смоченная в масле.