Книга В темноте мы все одинаковы, страница 94 – Джулия Хиберлин

Замок щелкает.

Едва сбросив рюкзак с плеча, чувствую, что вот-вот отключусь. Голова идет кругом, во рту сухость и жжение – все признаки того, что я могу потерять сознание. Последнее, что я ела, – четыре мармеладных червячка. Шарю по кухонным шкафам. Улов так себе: пачка крекеров и банка консервированной фасоли со свининой – срок годности истек полгода назад. Запихиваю в рот десяток крекеров, и сразу становится лучше.

Фасоль в микроволновке не грею – боюсь шуметь. Вздрагиваю от узкой полоски света из холодильника, когда лезу туда за пивом.

С усилием глотаю слипшуюся фасоль, глядя прямо на корешок «Бетти Крокер», угадывающийся в полутьме.

Курица с клецками. Так и помню фото из книжки: вязкая неаппетитная масса, снятая в доинстаграмном мире. Но у мамы получалось вкусно. Я даже помню номер страницы. Девяносто пять. Список ингредиентов: смесь для выпечки, куриный бульон с грибами, стакан замороженного горошка и моркови. Мама разрешила мне вычеркнуть черным маркером сельдерей. Рядом с рецептом было написано ее неразборчивым торопливым почерком: «Вкуснее с четвертью чайной ложки чесночной соли».

После половины банки с фасолью, запитой пивом, голова начинает более-менее соображать.

Уничтожаю следы своей трапезы. Вымытую ложку засовываю обратно в ящик. Ополаскиваю банки из-под фасоли и пива и убираю их в рюкзак. Все это проделывается при скудном лунном свете, просачивающемся сквозь «ананасовую» занавеску.

Меня беспокоит вопрос, где спать. Я размышляла над этим всю дорогу от отеля. На кровати Одетты как-то неправильно. Жутковато. Диван в гостиной стоит на открытом месте. Иду в спальню и открываю кладовку. Осматриваю ее с фонариком от телефона. Та же форма в полиэтиленовом чехле и четыре протеза.

Внутри кладовка обита ковролином, и размер приличный – можно поспать, свернувшись калачиком. На верхней полке – две подушки и стопка одеял. Одетта будто снова говорит: «Добро пожаловать!»

Двигаю полицейскую форму к остальной одежде, так чтобы ее не было видно. Осматриваю протезы. Два из них – металлические, со ступней внизу, очень похожие на тот, что она носила, возможно старые, с которыми не смогла расстаться.

Третий – не протез, а очень реалистичный индивидуальный чехол, имитирующий кожу, который надевался поверх протеза в особых случаях. Прямо голливудский реквизит. Настоящее произведение искусства. Беру его в руки и внимательно осматриваю: ногти, накрашенные лаком, чуть более розовая ступня, голубоватые вены, слегка выпирающая икроножная мышца, должно быть полностью имитирующая такую же на здоровой ноге.

Последний протез – беговой, обтекаемой формы. Сразу вспоминается реклама «Найк» с Оскаром Писториусом, снятая до того, как он застрелил свою девушку, после чего его больше не звали сниматься в рекламе.

Он мчался на таких протезах со сверхъестественной скоростью. Его слова звучали как вызов: «Мне говорили, что я никогда не смогу ходить… бегать наперегонки с другими детьми… что безногий человек не способен бегать… что теперь скажете?»

Что теперь скажешь?

Протезы, составленные в ряд, будто задают мне этот же вопрос.

Спать с ними рядом – совсем не то, что с котом, но убирать их было бы невежливо.

Делаю подстилку из одеял и оставляю дверцу приоткрытой, чтобы поступал воздух. Кладу голову на подушку и поджимаю ноги, чтобы случайно не пнуть протезы. Десять минут. Двадцать. Ворочаюсь с боку на бок. Снова и снова. При малейшем шуме думаю, что это, наверное, отец. С десятилетнего возраста я воспринимаю все звуки в ночи как послание от него.